Мы разгрузились на небольшой железнодорожной станции в Румынии. При виде новых машин у комбатов разгорелись глаза, каждый хотел получить побольше таких танков. Наши экипажи были расформированы. В бригаде сложилась хорошая традиция: бережно относиться к новичкам. Поэтому здесь по-своему разумно распределили людей и технику. Большинство новичков попали в экипажи ветеранов бригады. Меня направили в первый батальон, вторую роту, третий взвод, танк под номером 22.
Волей судьбы и высшего командования осенью 1944 года наша 41–я гвардейская танковая бригада в составе 7–го механизированного корпуса выполняла особое задание: мы отправились по тылам фашистских войск, судорожно пытавшихся удержать Венгрию.
Приказ командования предполагал тщательную подготовку операции похода. К нему готовились все без исключения: и штабные офицеры, и командиры всех уровней, и, разумеется, мы, экипажи тридцатьчетверок. Задача для бригады, в принципе, была проста - своими боевыми действиями нужно наносить как можно более ощутимый урон противнику, заставить его отвлекать с фронтов силы, тем самым облегчить действия Красной Армии, уже освободившей от гитлеровцев Европу. Сложность же этой задачи состояла в том, что действовать корпусу и отдельным танковым бригадам придется в отрыве от главных сил, на чужой территории, со всеми вытекающими отсюда неудобствами - незнание венгерского языка, отставшие тылы и ремонтная база, снабжение боеприпасами, медицинская помощь и прочее.
Но все эти проблемы стояли на втором плане, дух танкистов в конце 44 –го года был несравним, допустим, с настроем в начале войны; все мы рвались в бой. Оказаться в тылу у немцев, громить их танковые подразделения, артиллерию и живую силу внезапными, почти партизанскими ударами – всем нам эта задача нравилась. Хотя лезть в самое пекло почти в окружении было рискованно.
Первое знакомство с экипажем началось с командира орудия. Ко мне подошел круглолицый, с быстрыми веселыми глазами старшина, как у бывалого солдата выбивался из-под пилотки чуб. Его широкое добродушное лицо светилось приветливой улыбкой.
- Значит, радист, воевать будем вместе. Давай знакомиться. Командир орудия Гребешков.
- Радист Зубарев.
- Зубарев, ты откуда, чем на гражданке занимался?
- Из Астрахани, работал электриком на судоверфи.
- Я из Семилук, слесарем был на огнеупорном заводе.
Я не расслышал и ляпнул:
- Великие Луки - это те, что между Москвой и Ленинградом?
- Не Великие Луки, а Семилуки, - поправил Гребешков Рабочий поселок под Воронежем, на Дону. Так что, радист, Семилуки на Дону, Астрахань на Волге. Рыбный край. У вас в Астрахани говорят: пускай икра будет черная, лишь бы хлеб белым был.
В бригаду Гребешков прибыл из госпиталя. Он выделялся своей общительностью. Вояка со стажем, никогда не унывающий. Сразу он понравился всем. Балагур от природы, обязательно что-нибудь да выдумает.
Однажды назначили его дежурным по роте. Рота ушла на завтрак. Дневальных он послал за водой. Один в казарме остался. Неожиданно появился командир бригады.
Гребешков, как положено, встал по стойке смирно и доложил:
-Я дневальный,
Я дежурный,
Я товарищ старшина.
Рота спала.
Рота встала.
Рота завтракать пошла.
Полковник улыбнулся и сказал:
- Ну и артист!
Дал трое суток ареста за то, что доложил не по форме. С тех пор Гребешкова артистом прозвали. Прозвище к нему как репей прилипло.
Любили Гребешкова за веселый нрав. Серьезным становился он, когда старательно выводил адрес своей любимой, и то, в конце не удерживался, на обратной стороне треугольника делал приписку: «Почтальон, шире шаг, желательно бегом!!!» В конце ставил три восклицательных знака.
У нашего танка часто собирались экипажи и десантники послушать забавные рассказы Гребешкова. Он говорил что–то веселое, все улыбались. Хитровато обводил прищуренными глазами, делая удивленное лицо, будто не понимал причины смеха.
- В начале войны, - признавался он, - мне, как и всей Красной Армии, не везло. Мы тогда двигались с запада на восток. И горько шутили: «Вперед на запад, где солнце всходит». Сдавали город за городом, аж у самой Москвы остановились. Обидно, грудью защищал столицу, а в задницу раненый.
С ранением в неприличное место поступил в госпиталь. Над нами шефствовал детский сад. С удовольствием слушали наивные звонкие ребячьи голоса. Перед выступлением юных артистов воспитательница объявила: «Посвящаем наши стихи и песни героям Красной Армии, грудью защитившим столицу». После концерта меня окружили ребята, рассматривали мою медаль «За отвагу», передавали друг другу, интересовались, за что получил.
Шустрая девчушка с косичками, читавшая на концерте стихотворение, в котором были такие строки: «смелого пуля боится, смелого штык не берет», перебивая всех, обратилась ко мне:
- Дядя старшина…
- Не дядя, а товарищ старшина, в армии дядей не зовут, - поправил ее рядом стоявший мальчуган.
- Ну, товарищ старшина, - недовольная, что ее перебили, спросила: Вас пулей ранило?
- Пулей.
- В грудь?
И я замешкался с ответом, как у доски школьник, не выучивший урок. На лицах обитателей палаты застыла улыбка.
После затяжной паузы пробормотал:
- В ягодицу.
- Ягодица – это около груди? – допытывалась курносая.
Выручила медсестра. Она сказала:
- Ягодица – это, по-медицински, бедро.
Когда шефы ушли, громкий, задыхающийся смех заполнил палату. Смеялись даже те, кто несколько минут назад стонал.
Обычно из госпиталя выходят с нашивками о ранении. Нашивка показывала, что ее владелец пролил кровь за Родину. Я не ношу ее, боюсь, будут спрашивать, куда ранен?
В палату к нам приходили практикантки из мединститута. Бесцеремонно рассматривали наши раны, делали перевязки.
Тишину во время обхода нарушал разговор студенток с врачом:
- Доктор, у больных, которых я смотрю, учащенный пульс, может, дать валерьянки?- обратилась к военврачу довольно красивой наружности практикантка.
- Застегните блузку, - услышал старческий голос военврача.
Говорят, до армии он преподавал в институте, был в приемной комиссии. Для знакомства с институтом приглашал абитуриентов в морг.
- Врачу не положено быть брезгливым, он должен быть внимательным, чтобы после операции не зашить скальпель в животе, - поучал он.
Потом подходил к трупу и говорил: повторяйте за мной.
Засовывал в задний проход палец. Затем в рот. После таких процедур некоторых рвало.
- Насчет брезгливости у меня к вам претензий нет, а с внимательностью у вас плохо, в рот я совал другой палец, - подытоживал профессор.
Рядом со мной лежал раненый в живот пожилой сапер, он без конца твердил:
- Недолго, сынок, мне осталось быть на этом свете, наверное, скоро господь приберет меня.
- Куда приберет, папаша? - говорю ему. - В раю грешники не нужны, ад сейчас переполнен.
Команда «По машинам!» прервала Гребешкова.
Пополненная личным составом и техникой бригада получила приказ совершить многокилометровый марш и сразу вступить в бой.
Стреляя выхлопными трубами, лязгая гусеницами, танки двинулись по асфальтированной дороге. По обе стороны шоссе расстилались бескрайние, уже пожелтевшие поля кукурузы
Нашим танком командовал недавний выпускник танкового училища, белокурый юноша, младший лейтенант Бабенко. Надо сказать, что держался он по отношению к экипажу несколько заносчиво. Наверное, его приподнимал в его собственных глазах тот факт, что он окончил училище, что его назначили командиром над нами, рядовыми, а может, это было в характере человека. Так или иначе, любил поучать нас, ссылаясь на знания, приобретенные в училище, на теорию, и это нас несколько обижало, задевало по-хорошему: практически почти весь наш экипаж тридцатьчетверки имел за плечами боевой опыт.
Бабенко на марше мучил нас экзаменационными вопросами по тактике ведения танкового боя: как разворачивается танковый взвод в боевую линию? Как укрыться во время атаки? и так далее.
Мы все это знали на практике. И думали: погоди, лейтенант, вот столкнемся с немцами, посмотрим, что ты за птица и будет ли у тебя тогда так хорошо получаться, как в теории.
Еще затемно началась артподготовка, пехота вела бой, стремясь прорвать вражескую оборону и дать нам возможность войти в образовавшуюся брешь для дальнейших действий на оперативной глубине обороны противника.
Осень в Венгрии приходит позже, чем у нас, в центральной России. Днем здесь почти по-летнему пригревает солнце, только к вечеру становится прохладно. Мы проезжали мимо хуторов, которые протянулись на несколько километров. Напуганные гебельсовской пропагандой, жители встречали нас настороженно. Из окон домов свисали белые флаги, у хуторян на рукавах были белые повязки, такие повязки были и у детей.
Наша колонна на полном ходу шла вдоль какой-то маленькой рощицы. Ничто не предвещало нарушения этого размеренного хода. И вдруг – дым и огонь, идущая рядом с нами тридцатьчетверка с бортовым номером 63 загорелась, где-то поблизости оказалась фашистская батарея.
Механик–водитель нашего танка резко повернул нашу машину вправо и остановил танк за стогом сена. Тактика боя, как учил нас Бабенко, такой маневр предусматривала, от огня противника на какой-то момент нужно спрятаться, уточнить местонахождение огневой точки и нанести по ней удар.
Прошло несколько минут, орудие немцев мы не обнаружили, а стоять больше было нельзя, механик-водитель взялся было за рычаги, чтобы снова вести машину в боевой порядок роты, но Бабенко крикнул:
- Отставить. Мы не видим пушку противника! Подобьют!
Наш танк простоял больше положенного, и мы отстали. Наш экипаж ждал сурового наказания. Нам было стыдно за своего командира. Мужеству и решительности, увы, в танковых училищах, видно, не учили. А может, нам просто не повезло?
Командир батальона капитан Веселов, плотного телосложения, энергичный в движениях, отважный и смелый. Быстро реагировал на обстановку, был точен в действиях. Презирал тех, кто трусил в бою, кто использовал любую возможность сачкануть. Воинский долг считал святой обязанностью, войну тяжелой, но вполне мужской работой, дисциплину ставил превыше всего. Про подвиг он говорил: «это точное выполнение боевого приказа».
Мы ворвались на окраину небольшого венгерского села.
Выстрелы смолкли. Экипаж выбрался из машины, и мы взялись за техническое обслуживание - больше времени на это важное дело не предвиделось...
- Комбат с ротным идут, - негромко сказал командир орудия. Сейчас нам достанется на орехи.
И – точно. Сам вид комбата ничего хорошего нам не предвещал.
Бабенко наспех вытер руки ветошью, как-то по-гусарски пританцовывая, печатая шаг, направился к командирам, доложил:
- Товарищ капитан, экипаж танка номер двадцать два второго батальона проводит техническое обслуживание. Командир танка…
На лице комбата появилась ироническая улыбка, и, усмехнувшись бравому докладу, прервал:
- Не страшно было за стогом стоять, Бабенко?
Бабенко сник, стоял не шевелясь.
- Почему не стреляли? Почему не двигались с места? Мотор заглох?- продолжал строго спрашивать комбат,
- Никак нет, товарищ капитан, просто я…
- Что «просто». Струсили? Отвечайте!
- Я не мог определить, откуда бьет орудие противника. Не хотел подставлять борт машины.
- Вы действовали безграмотно и трусливо! – с присущей ему прямотой отрубил командир батальона. - И заслуживаете наказания. А если бы нам противостояла не одна батарея, а более мощное подразделение? Что тогда? И мы бы все попрятались за сено? А?
Бабенко стоял, ни жив, ни мертв. Что тут скажешь?
- Прости его, комбат, - попросил ротный, старший лейтенант Некрасов. - Растерялся парень, первый раз в настоящем бою…
- В первый раз? - уточнил Веселов.
- Так точно, - глухо и без всякого прежнего лоска отвечал наш Бабенко.
Комбат помедлил. Посмотрел в нашу сторону - мы делали вид, что очень заняты танком, усердно занимались машиной, а у самих уши, что называется, были повернуты в сторону командиров, все слышали и с комбатом согласились: чего уж так прятаться от немецкой пушки.
Комбат с ротным ушли, и мы продолжали техобслуживание танка, стараясь ничем не напоминать Бабенко о состоявшемся разносе - пусть мотает на ус. Училище - это еще теория - это одно, а боевая практика и опытный экипаж - совсем другое.
Впрочем, долго воевать мне с Бабенко не пришлось. Комбат решил, что из него настоящий вояка не получится, направил его в штаб
К вечеру прибыли на исходные позиции, сразу вступили в бой... Сквозь маленькую прицельную щель наблюдал за обстановкой. Периодически поступала команда: «пулемет». Давал короткие очереди. Держал связь по радио.
Я защищенный броней, первое время чувствовал себя комфортно. Представлял себя героем-танкистом, которых видел в кино. С сожалением думал о пехотинцах, идущих с нами в атаку. Пули и осколки угрожали им каждую минуту.
Сгущались сумерки, догорали строения. Противник одну за другой отражал наши атаки от пороховых газов, наполнявших машину, после каждого выстрела нашей пушки першило в горле, без привычки кружилась голова. В ушах все усиливался грохот боя, в котором сливались глухие выстрелы нашей пушки и тяжелые удары вражеских снарядов.
К утру сломили сопротивление отчаянно дравшихся эсэсовцев. Когда все стихло, мы вылезли из машины, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Увидели тридцатьчетверку с обгоревшим механиком-водителем.
- Надо бы раньше вылезать, - комментировал Гребешков. Опытные вояки покидают танк, когда он, подбитый, остановится. Уходят в безопасное место и ждут, когда очередные снаряды зажгут машину. Раньше уйдешь, попадешь под трибунал как трус, оставивший оружие на поле боя.
И пропел: «А потом позвали в особый нас отдел и меня спросили, почему я с танком вместе не сгорел. Я как патриот и говорю: в следующей машине обязательно сгорю».
У дороги лежали командир орудия Хлебников и заряжающий Попов из первой роты, сраженные пулеметом после того, как покинули загоревшийся танк.
Тяжело раненого моего однокашника по танковой школе, радиста Баранова несли санитары. После узнал, что он умер у них на руках. Горел танк командира взвода Васильева, слышались стоны и крики о помощи, подойти не решались - начали рваться боеприпасы.
Позже понял, почему десантники не спешат залезать в танк: предпочитают лучше находиться на броне.
Продвигались вперед, все глубже вклинивались в оборону противника, все менее защищенным становился наш тыл.
Этим пользовались власовцы и нападали на тыловые подразделения.
Ночью, услышав русскую речь, многие принимали их за своих. И попадали в беду.
После боя мы остановились на окраине большого села, в шести километрах от переднего края. Нас с Гребешковым послали на вещевой склад.
Получив все, что нужно, не спеша мы возвращались, разглядывали заграничные сельские строения. В палисаднике у одного из домов хлопотал хозяин.
- Может, зайдем, разживемся чем-нибудь? - предложил Гребешков.
- Если это румын, то можно, к мадьяру идти бесполезно.
- Да ты знаешь, что румыны - те же цыгане? – парирует Гребешков. Не получится ли у нас, как в том анекдоте: приходит голодный мужик к знакомому цыгану, спрашивает: у тебя есть чего-нибудь пожрать?
- Щи вчерашние будешь?
- Конечно, буду.
- Тогда приходи завтра.
Румын встретил нас доброжелательно. Приветливо пригласил. Мы предложили ему мыло, взамен получили сало.
Шли, наслаждались свежим осенним воздухом. У противотанкового рва остановили нас.
- Просим задержаться, - сказал старшина, - оружие при вас есть, постоите в оцеплении. Показал свое удостоверение.
Примерно через полчаса конвоиры вели молодых парней в форме неприятеля.
Я поинтересовался, куда это пленных ведут?
- Власовцы, - пояснил старшина, - приговоренные военным трибуналом к высшей мере наказания. Здесь будут приводить приговор к исполнению.
Смертников поставили на краю рва затылками к автоматчикам, державшим оружие на изготовке.
Один из них, с погонами ефрейтора, был основным исполнителем, второй, Лопатин, находился для подстраховки.
Капитан зачитал приговор и подал команду: пли!
С первых выстрелов у ефрейтора заел автомат.
Воспользовавшись паузой, один из смертников повернулся. Он был жалок и ужасен, леденящим душу голосом закричал:
- Не стреляйте, я не виноват!!!
Лопатин узнал в нем родного брата. От сильного волнения у него тряслись руки, никак не мог нажать на курок.
Еще четверо встали на колени, со слезами на глазах молча просили пощады. Боже мой, какие у них были страшные лица искаженные ужасом.
Капитан крепко выругался. Вырвал автомат у Лопатина. Стал в упор расстреливать тех, кто стоял на коленях. Потом расправился с остальными.
Несколько минут мы находились в шоке. Такое не увидишь и в страшном сне, во время тяжелой болезни. Нам приходилось стрелять в людей, но мы не видели их глаза, в прицеле перед нами мелькали фигурки, которые после пулеметной очереди падали как игрушечные оловянные солдатики от небрежного прикосновения чьей-то руки.
Жестоко обошлась судьба с Лопатиным, он мечтал увидеть на фронте своего брата в офицерской форме, а не в прицеле своего автомата.
Младшего, Петра, в семье ласково звали Петушком, с детства он мечтал стать командиром Красной Армии. В старших классах его грудь украшали значки «Ворошиловский стрелок», ГТО, престижные в то время.
Опьяненная советским патриотизмом, молодежь в первые дни войны осаждала военкоматы с просьбой отправить на фронт.
Сам Лопатин был призван в армию в конце 1940 года. Младший брат сагитировал весь свой десятый класс записаться добровольцами. Парни думали, что они скоро вернутся с победой. Покидая военкомат, напевали: «И на вражьей земле мы врага разобьем, малой кровью, могучим ударом».
Существующая реальность войны омрачила их радужные надежды на скорую победу
В плен привела младшего брата не трусость, а сложившиеся обстоятельства. Из-за грубого тактического просчета в плен попала целая армия во главе с ее командиром.
Ротами и батальонами с поднятыми руками советские воины шли к противнику, среди них был и младший брат Лопатина.
Жуков предвидел трагедию и предложил Сталину оставить Киев, чтобы избежать окружения, на что Сталин резко возразил:
- Додумались Киев отдать врагу!
В своих мемуарах немецкий генерал Гудериан писал: «К 25 сентября закончились нашей победой бои в районе киевского котла. Командующий пятой армией попал к нам в плен. Я беседовал с ним и задал ему несколько вопросов:
- Когда заметили у себя в тылу приближение наших танков?
Ответ. Приблизительно 8 сентября.
- Почему после этого не оставили Киев?
Ответ. Мы получили приказ фронта оставить Киев и отойти на восток и уже были готовы к отходу, но затем последовал другой приказ, отменивший предыдущий и требовавший оборонять Киев до конца.
Выполнение этого контрприказа и привело к уничтожению всей киевской группы русских войск. Противник больше не повторял таких ошибок. Мы же, к сожалению, вынуждены были сами пережить печальный опыт такого вмешательства в ход боевых действий».
Голод, нечеловеческие условия жизни в лагере военнопленных сломили патриотический дух молодого бойца, и он записался в армию Власова.
Позже мы встретились с Лопатиным в госпитале. Он говорил мне:
- Что теперь я напишу матери? Ведь она в каждом письме слезно жаловалась: «забыл меня мой любимый Петушок, избаловали мы его. Если встретишь, пропесочь хорошенько. Ни одной строчки не написал, как ушел в армию».
Всю дорогу шли молча, не перекинулись ни словом. Никто не хотел заговорить первым. В части ждала приятная новость. Нашей бригаде для усиления был придан полк тяжелых танков «ИС» (Иосиф Сталин).
На месте нас встретил механик-водитель с незнакомым сержантом.
- Где остальные? – спросил Гребешков.
- Лейтенант у ротного. Минина увезли в медсанбат, рана открылась у него. Сержант, наш новый заряжающий, знакомьтесь.
- Командир орудия, старшина Гребешков.
- Заряжающий, сержант Огородников, - ответил новичок.
- Чей ты, чем на гражданке занимался?
- Вологодский я, прицепщиком в колхозе работал.
- А я воронежский, из Семилук, был слесарем на огнеупорном заводе.
- Пойдемте, посмотрим новые танки, - предложил механик.
С интересом рассматривали мы новые могучие машины. С мощной броней и крупнокалиберной длинноствольной пушкой.
- Теперь они «Тиграм» нос утрут, - заметил Гребешков.
После обеда у нашего танка собрались экипажи взвода и десантники. Обсуждали новую технику. Как всегда, инициативу взял в свои руки Гребешков.
- Пока мы здесь воюем, в тылу не перестают думать, как ускорить нашу победу. Не хвалясь, скажу, много делает для этого и мой огнеупорный завод.
- Что из твоих огнеупоров танки делают,- решил поддеть один из десантников.
Гребешков гордо поднял голову, запальчиво возразил:
- Конечно, из металла, а металл без огнеупоров не получишь. Скажи, - обратился он к десантнику, - без горшка, вообще без посуды, кашу сваришь?
- Как же я сварю? - последовал ответ.
- Сталь тоже варят, есть такая профессия - сталевары. Варят ее в мартенах, при температуре более тысячи градусов. Мартеновские печи и ковши футеруют, проще сказать, облицовывают огнеупорами. От огнеупоров во многом качество металла зависит.
Помолчав, стал объяснять - привычка агитатора, кем он был в цеху, не покидала его и на фронте.
Когда все разошлись, механик занялся ходовой частью, нашел работу и заряжающему. Мы с Гребешковым сели у башни, пригревшись нежарким осенним солнцем. Гребешков достал конверт, который только что принес почтальон, осторожно открыл. Из конверта выпала фотография.
- Ну, как моя краля? - показал мне фотографию.
- Я бы тоже влюбился,
- Знаешь, радист, счастливый был я человек, что каждый день ее мог видеть. Все женщины красивые, и самая красивая - любимая моя Лена. Не могу представить себе, как можно любить другую.
Вот получим новые портянки, сфотографируюсь, пошлю ей свое фото с гвардейским значком на груди.
На минуту он представил приземистое здание третьего цеха с матовыми стеклами окон от пыли, надсадный шум прессов, ласковый взгляд Лены и слова, которые говорила после смены:
«Вася, придешь сегодня в клуб на танцы?»
Не спеша Гребешков, стал читать письмо. «Здравствуй, мой любимый Васенька, в первых строках сообщаю, что мы живы, здоровы. По-прежнему работаю в лаборатории. Часто на заводе бывают дни, когда переходим на казарменное положение. В это время находимся в цехах круглые сутки.
Вспоминаем тебя, если останавливается какой-нибудь механизм. «Вот был бы Вася, он бы мигом починил». И во время обеденных перерывов говорим: жаль, Васи нет, он загнул бы сейчас чего-нибудь, посмеялись бы...
Помню, я задыхалась от счастья, когда первый раз ты пригласил меня на вальс. Я стояла с подругами, и ты выбрал мня.
«Победоносное наступление Красной Армии обязывает нас работать с удвоенной энергией», - сказал главный инженер.
- Больше дадим огнеупоров, будет больше металла, будет больше танков и оружия». Похвалил наш цех.
Васенька, не задерживайся с ответом. Каждое твое письмо для меня - праздник. Я с тобою счастье узнала. Таяла от наслаждения в твоих объятиях. Не могу дождаться того дня когда снова услышу голос твой.
Да, чуть не забыла. Нюське Скогоревой похоронку принесли прямо на работу. Она сильно голосила, и все причитала: «Меня Бог наказал, меня Бог наказал!»
- Вот видишь, радист,- обратился ко мне Гребешков,- какие бабы, когда муж был живой - с другими мужиками крутила. Хвасталась перед подругами: иду со своим, навстречу мой идет.
Во время очередной попойки его друг, собутыльник, пытался сказать об измене жены.
- Знаешь, Петрович, слышал, что твоя жена гуляет.
- Ничего страшного, она тепло одета, правда, после болезни ей надо бы посидеть дома, - будто не заметив намека, ответил муж.
Однажды, пошел слух, что Скогорева с начальником цеха живет.
- Вот народ,- возмущалась она: «подумаешь: один раз живнула и уже «живешь».
Нюська была богомольная, ходила в церковь в соседнее село Девицу.
Говорят, во время исповеди поп ее спрашивает:
- Забывала помолиться?
- Грешна, батюшка.
- В пост скоромное ела?
- Грешна, батюшка.
- С чужим мужем спала?
- Да разве с ним уснешь, батюшка?
Мать Лены не жаловала Скогореву за это и говорила дочери: будь подальше от Нюськи. Она тебе не пара. В бане ложка не посуда, баба девке не подруга.
Радист, в цехе Нюську звали храброй женщиной: говорили, она со львом спит.
- Неужели? - удивился я.
-У Нюськи мужа звали Лев Петрович. Лев Петрович, был старше тещи на семь лет, ласково называл тещу мамочкой.
- Хватит загорать, - услышали недовольный голос лейтенанта, - идите за ужином и получите НЗ.
Неприкосновенный запас обычно выдается перед боем на непредвиденные обстоятельства.
Ужин и завтрак выдали сухим пайком. Ужинали возле танка, импровизированный стол освещала переноска. В основном, была американская тушенка, ее звали «вторым фронтом».
- Хорош «второй фронт»,- облизываясь, повторял заряжающий.
- Ешь, Огородников, - потчевал своего подчиненного Гребешков, - мы и за Минина получили ужин. Только не переедай, чтобы не случилось с тобой, как с Мининым в прошлом бою.
- Чаво случилось?
- Переел, живот схватил. Приспичило во время атаки. К несчастью, разразился понос. Из танка не вылезешь, пули по броне, как дождик, барабанят. Приспособился оправляться в гильзу. Снаряд в ствол, отстреленную гильзу с дерьмом выбрасывал через верхний люк. Вонища была страшная. Ветер дул в сторону противника. Фрицы подумали, что русские применили газы и драпанули от своих пушек. На другой день заявили по радио: русские танки стреляют снарядами, начиненными неизвестным отравляющим веществом. Германское командование тоже вынуждено будет применить газы.
Докопались, что такими снарядами стрелял наш танк.
- Лейтенанта в Особый отдел вызывают.
- Жаль командира, что теперь с ним будет? – испуганно, вкрадчивым голосом спросил Огородников.
- Ничего не будет, - вмешался в разговор подошедший лейтенант.
- Гребешков наговорит, его только слушай. Идите спать, завтра рано выступаем.
41-я гвардейская танковая бригада находилась на острие мощного боевого клина, который все глубже и глубже врезался в тыл врага. Мы успешно и довольно быстро продвигались вперед, а тылы отставали, и скоро это стало ощутимо сказываться: не хватало боеприпасов, горючего, продовольствия. Кое – что мы пополняли за счет трофеев- тоже продовольствие, личное оружие, даже обмундирование. Лично я, другие танкисты тоже были одеты весьма пестро: на мне были немецкие брюки, русские ботинки с обмотками, поношенная гимнастерка. Только танковые шлемы был у всех по форме, они придавали нам вид регулярной армии. Личным оружием у меня был немецкий автомат. У Гребешкова немецкий пистолет «Вальтер». Под бушлатом наш командир танка Зубков, который пришел к нам вместо Бабенко, носил обыкновенный цивильный пиджак. Словом, мы весьма походили на партизан, только ездили на танках и, конечно же, представляли собой действующее воинское подразделение Красной Армии
Наш рейд по вражеским тылам много неприятностей доставлял противнику. В штабе крупного немецкого соединения были захвачены очень важные документы и среди них один, непосредственно касающийся нас. Это был специальный приказ гитлеровского командования любыми мерами уничтожить нашу подвижную группу. Для этой цели выделялись крупные силы. Почти не прекращая боев, мы двигались вперед ночью и днем.
Новость о повышенном внимании к нашему корпусу среди бойцов-танкистов не стала тайной. Штабной писарь доверился дружку, нашему командиру орудия, тот - мне. Потом и комбат на привале проинформировал: немцы знают о нас и гоняются за нами…
Мы и сами это понимали. Стычки с немцами участились. Они искали нас, мы - их. Мы были у них уже в тылу. У нас кончались боеприпасы, уже почти не было десантников- многие погибли, многих ранило.
Нашу «тридцатьчетверку» № 22 подбили в одном из ночных боев.
Ощущение, надо сказать, от прямого попадания артиллерийских снарядов не из приятных. Раздался оглушительный железный удар, потом еще один. Били по гусеницам, по ходовой части. Механик – водитель скоро подтвердил наши опасения:
- Товарищ лейтенант, танк неподвижен.
- Покинуть машину!- тотчас скомандовал Зубков.
Мы выбрались из люков посмотреть. Действительно, гусеницы опали. Ходовая часть разворочена. Сами мы, экипаж, без ремонтников ничего не можем сделать. Танк нужно тащить на буксире.
Под городом Орадеа-Маре бригада попала в окружение. Из-за труднопроизносимого названия мы звали его просто «Мари»…
На войне нет ничего хуже, чем находиться во вражеском кольце. Окружение похоже на клетку, тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Окруженцы отданы во власть случая, тревоги и страха. Страшно заглянуть в будущее. Ты уже не мечтаешь о госпитальном покое. Умирать не хочется и страшно попадать в плен. Страшно не только за себя. Страшно подумать, что будет с родными и близкими.
В приказе Верховного главнокомандования от 1941 года говорилось:
«Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно драться, до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражения фашистским собакам.
Обязать каждого военнослужащего, независимо от служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим. И если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен - уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи».
Такую жестокость, которую осуждают нынче, в то время диктовали обстоятельства.
В своей книге «Великая война России» выдающийся русский мыслитель, историк Вадим Кожинов пишет, ссылаясь на рассекреченные архивные документы: «Крайне прискорбный, но, увы, реальный показатель наших войск в первые месяцы войны: количество «пропавших без вести», то есть оказавшихся в германском плену или хотя бы за линией фронта военнослужащих составило в 1941 году, согласно новейшим подсчетам, два миллиона триста тридцать пять тысяч; между прочим, погибли в этом году, включая умерших в госпиталях от ран, пятьсот пятьдесят шесть тысяч человек и, следовательно, соотношение погибших и попавших в плен – 1 : 4.
Совершенно иная картина потерь в 1943 году, соотношение погибших и попавших в плен – 5 : 1.
На основе этих цифр сторонний эксперт мог бы прийти к выводу, что в 1941 году, в отличие от 1943 года, имела место не столько война, сколько капитуляция наших войск...»
После того как нашу тридцатьчетверку подбили, экипаж распределили кого куда. Лично меня прикомандировали в комендантский взвод на охрану штаба бригады.
Двое суток, почти не прекращая боев, мы двигались вперед ночью и днем.
К большому селу пришли к вечеру, заняли круговую оборону. Люди и машины нуждались в отдыхе. Штаб разместился в большом доме имения помещика. Во дворе стояли радиостанции и штабные машины. Из открытых дверей штабных машин слышался разговор радистов:
- «Волга», я «Днепр», как слышишь, прием.
- «Днепр», слышу хорошо, прием.
- «Волга», доложите обстановку.
- «Днепр», противник беспрерывно атакует, пришлите «огурчиков» побольше малосольных. (Огурчиками мы называли снаряды, малосольными осколочные.)
- «Волга», держаться во чтобы то ни стало, идет помощь.
Я стоял на посту у одной из машин. Вечер был по-летнему теплый. Дверь в штабном фургоне была открытой. Слышал, как писари подводили итоги наших потерь.
- Куда писать Зубарева, радиста из 22-го танка? - спрашивал один у другого.
- Напиши «пропал без вести», - последовал ответ.
- Я Зубарев, никуда я не пропадал. Стою, вас охраняю. - возмущенно и громко прокричал в открытую дверь.
В ответ услышал смех.
В круговороте боев на фронте всякое случается. Известно, что часто родным приходили сообщения, мол, пропал без вести или пал смертью храбрых за Родину. Нечто подобное случилось и со мной. Правда, во всем быстро разобрались, и штабные писари не успели отправить письмо подобного содержания моей матери. А в списках я уже был.
Гитлеровцы вклинились в нашу оборону, пытались отрезать второй батальон. Противник вел интенсивный огонь. Танкисты отвечали робкими выстрелами. Комбриг приказал срочно доставить туда боеприпасы.
Неохотно приближался осенний рассвет. Лениво поднимался из-за горизонта. Над головой серое скучное небо, ни одного просвета. Быстро загрузили «студебекер», двинулись в путь. Колеса взвизгнули, нащупывая землю. Ветки деревьев хватали машину за борта, будто хотели ее остановить.
Когда подъехали на позицию батальона, к нашей машине бежали танкисты, перегоняя друг друга. Разгружать не пришлось нам, только успевали подавать из кузова снаряды. «Побольше осколочных снарядов», - просил каждый.
- 3yбарев? - в предутренней темноте услышал знакомый голос. Это был командир орудия из нашего взвода.
Я подавал ему из кузова снаряды. Он просил: "Еще". Начальник боепитания не разрешил. "Нужно обеспечить все экипажи", - предупредил меня.
- Пока машина разгружается, расскажи, какие новости в штабе, - предложил Плотников.
Подошел командир взвода Лагутин, отозвал меня в сторону.
- Зубарев, помоги нам, мои хлопцы очень брезгливые.
Привел меня к своему танку, показал лежавшего у лобовой брони умирающего вражеского солдата. Он лежал на животе, разрывная пуля раздробила ему затылок, вывалились мозги. Гитлеровец был в предсмертной агонии, прерывисто дышал, с сильным храпом.
- Добей его, - приказал взводный, - все равно он не жилец. Я зажмурился и разрядил в солдата автоматную очередь.
- Это один из тех, кто пытался нас атаковать, - пояснил лейтенант.
За все время войны я видел всего одного убитого мною фрица. Остальных, кого приходилось убивать, я не видел. Слишком ограничено поле зрения щелью пулеметного прицела.
Когда вернулись, штаб был похож на растревоженный муравейник. Во дворе беспокойно суетились штабисты, из дома выбегали и выползали раненые. Вражеские автоматчики с близкого расстояния обстреливали штаб. С помощью танка мы рассеяли нападавших.
Оставаться штабу здесь было опасно. Пришлось подыскивать другое место. У кукурузного поля, вдоль дороги, растянулись хутора. Командир взвода разведки старший лейтенант Задорожный, оставив нас в зарослях нескошенной кукурузы, сам пошел осматривать селенье. Строго предупредил, чтобы никуда не уходили, ждали его, внимательно наблюдали за происходящим вокруг. Разведчика, долговязого ефрейтора, оставил за старшего.
Быстро сгущались сумерки. На землю пала непроглядная осеняя темь. С наступлением темноты время останавливается, каждая минута кажется часом. Томительно ждали Задорожного. Нестерпимым становилось ожидание. Шел промозглый дождь. Сырой холод вызывал неприятную дрожь. Гнетущая тишина окутала пространство. Пугало неизвестностью нескошенное поле кукурузы. Неизвестность кажется опасностью вдвойне.
Послышался шум буксующей машины и русская речь, сдобренная матом.
Мы все обратились в слух.
- Наши, славяне сюда едут, значит, фрицев здесь нет, - заключил ефрейтор. - Пойдемте к машине, ребята, там подождем лейтенанта.
Я отказался:
- Я не пойду, лейтенант будет ругаться.
- Мы тоже, - поддержали меня другие.
- Оставайтесь, салаги, я пошел.
Только ефрейтор ушел, темноту прорезали яркие фары, до нашего слуха доносились звуки буксующей машины. Возле нее увидели людей в немецкой форме, привлекли все внимание, всю остроту зрения, чтобы выяснить обстановку.
- Власовцы! Власовцы! – зашептали с тревогой друг другу.
По огородам, ступая осторожными шагами, возвращался Задорожный.
- Как у вас, ребята?- Спросил он. - В хуторах никого нет.
Мы рассказали, что увидели.
- Где ефрейтор Кудрявцев?.
- Ушел к машине, последовал - ответ.
Задорожный шел быстрым решительным шагом, почти бежал к стоящему в ожидании «студебекеру». Лицо было злым и угрюмым. Старший лейтенант задыхался от злости, скрежетал зубами. Подошел к «студебекеру», резко рванул дверцу, жестом, не требующим объяснений, заставил ефрейтора выйти из кабины.
- Я покажу тебе «свои»! - кричал старший лейтенант. - Из-за тебя штаб мог нарваться на власовцев.
Вырвавшись из-за туч, ущербная луна тускло освещала бледное как полотно лицо виновника.
Задорожный простил Кудрявцева, как хорошего разведчика, которого не раз брал с собой на важные задания, не стал докладывать о нем в штабе.
К моменту нового наступления я снова был в танке, в той же солдатской должности радиста-пулеметчика: в нашей роте ранило радиста, и я оказался, кстати, под рукой.
Вечером, перед наступлением на Орадеа-Маре, батальон построили, раздалась команда:
- Коммунисты и комсомольцы, вперед! В голову колонны!
Шагнул вперед и я.
Замполит бригады был немногословен.
- Завтрашний бой за город решает судьбу не только бригады, но и всего корпуса, - сказал он. - Нам будет помогать кавалерия и румынская дивизия. Но основного удара ждут от нас, танкистов. Вы должны личным примером повлиять на успех атаки. Вперед, и только вперед!
Рядом стоял Алексей Коновалов, механик-водитель смелого экипажа.
- И прежде всего это относится к тем, кто за рычагами танка, - продолжал замполит. - То есть к механикам-водителям. Коновалов, твой танк идет первым, не подведи.
- Постараюсь, товарищ майор, - негромко, но внятно отвечал Коновалов.
И другие механики тоже ответили:
- Постараемся... Понимаем задачу, товарищ майор...
После беседы с замполитом мы собрались у танка. Был тихий вечер, быстро смеркалось, где-то вдали ухали орудия, небо озарялось всполохами разрывов, ощущение близкого, смертельно опасного боя не покидало нас. Так все мы это понимали.
И понимали, что из боя кто-то из нас не вернется.
- И все равно, войне скоро конец, - сказал Коновалов.
- И поеду я, братцы, домой жениться! Невеста у меня... Эх, ребята, видели бы вы мою дивчину!
- Часто пишет? - спросил я.
- Пишет, - отвечал Алексей с задумчивой улыбкой. - Такие ласковые письма шлет … Эх… Возьмем вот город, тоже ей напишу. Сразу два письма. Пусть читает.
Мы молчали, вспоминали своих родных, я думал о маме. Невесты в то время у меня не было.
Ночь прошла в тревожном ожидании и полусне. Внутреннее волнение не покидало нас. У кого нервы покрепче - те спали. Правда, недолго, часа полтора - два.
Неохотно наступал скупой рассвет. Чуть забрезжило - мы все уже были на своих боевых местах.
Взвилась ракета. Заревели двигатели, залязгали гусеницы танков. Железное грозное оружие зашевелилось, рванулось вперед.
Первым шел танк, которым управлял Алексей Коновалов. До сих пор у меня перед глазами его улыбчивое молодое лицо, какая-то отчаянная решимость во взгляде. Он летел на врага первым! Он понимал свою ответственность и роль головного танка. Ведь колонна шла какое-то время по шоссе, по асфальту, сбоку совершенно было нельзя вести даже такие высокопроходимые машины как наши «тридцатьчетверки», следовательно, нельзя было останавливаться тому, кто шел первым, кто прокладывал путь к победе…
И все же танк Алексея немцы подбили. Машина загорелась и стала.
Это было жуткое зрелище: полыхающий впереди, во главе колонны танк, а позади него - их десяток... Выбирай любой!
Из машины Коновалова кто-то выпрыгнул, одежда на нем горела.
Надо было выручать ребят, помочь спастись и двигаться, самим двигаться вперед!
Мы, вся колонна, били из орудий и пулеметов по немецким пушкам, и та немецкая пушка, спрятавшаяся за развалинами какого- то сарая, умолкла. Потом смолкла и вся батарея... Путь на город был свободен.
Танк Алексея Коновалова, горевший ярким факелом, принимал участие в бою до самого последнего момента. Он ринулся на пушку врага, подмял ее под себя... Командир танка, молоденький лейтенант и наводчик орудия с сильными ожогами были подобраны санитарами и отправлены в медсанбат, остальные члены экипажа сгорели.
Город со странным для русского языка названием Орадео–Мааре мы взяли.
Потом, на отдыхе, подтянулись тылы, прикатила и полевая почта.
Разудалый наш почтальон, весельчак и балагур, считавшийся другом Алексея Коновалова, едва соскочив с повозки, закричал:
- Леха, танцуй! Тебе письмо!
Наступила тяжкая сумасшедшая тишина... Мы угрюмо молчали.
- Что, убили Леху? Да?- спросил почтальон.
- Сгорел в танке, - выдавил из себя механик- водитель.
- А вот… ему первым хотел отдать... Невеста же прислала!
Командир нашей «тридцатьчетверки» взял письмо, повертел его в руках. Спросил:
- Ну что, откроем?
- Открывай, лейтенант, - произнес глухим голосом механик - водитель. - В нашем взводе тайн нету. Читай.
«Здравствуй, Леша!
С приветом к тебе невеста Света.
Мы живы и здоровы, чего и тебе желаем в твоей фронтовой опасной жизни.
От нашего папы по-прежнему вестей нет никаких, где он теперь воюет, мы не знаем.
Твоя мама часто приходит к нам. Связала тебе варежки и носки. Собираемся послать - зима же на носу.
Милый Леша, пиши, как у тебя дела? Скоро ли разобьете этих проклятых фашистов? Приезжай поскорее домой, очень тебя ждем. А пока пиши, и почаще. Каждое твое письмо для меня большой праздник. Мне нелегко встречать рассвет без тебя. Для тебя я живу. Я люблю тебя! Я люблю тебя одного. С тобой я счастье узнала.
Посылаю тебе свою фотокарточку, как ты просил, с распущенными волосами. До свидания.
Твоя невеста Лушникова».
Мы всем взводом рассматривали фотографию. На нас смотрела милая русская девушка с большими выразительными глазами. Волнистые локоны спадали до самых плеч, красиво обрамляли нежный овал лица.
- Да, хороша была невеста у нашего Лешки, - сказал Гребешков - Красавица, каких поискать… Придется писать похоронку... Эх!
Наш поход по вражеским тылам заканчивался Пал город Орадеа-Маре, за ним Бойт и другие города. Теперь наша «тридцатьчетверка» почти не останавливалась, шла вперед. Бои по-прежнему не прекращались, правда, они были короткими и кровопролитными. Гитлеровцы, хотя и понимали, что не смогут удержать натиск советских войск, дрались, тем не менее, ожесточенно и упорно, а наши силы прибывали с каждым днем с новой техникой и свежими пехотными подразделениями, с налаженным тылом.
Три дня наша бригада дралась за венгерский город Дебрецен. Все эти три дня хлестал проливной дождь, с неба лились сплошные потоки ледяной воды, о дорогах и речи не было - грязь и вода. Одежда набухла, обувь у пехоты раскисла, мы, танкисты, кое-как обходились – все же двигались вперед на мощной машине.
За Дебрецен фашисты сражались отчаянно и в одиночку - союзников теперь в Европе у них не было. А защищали немцы не столько город, сколько «черное золото» - венгерскую нефть... К тому же, советские танки на центральном фронте уже достигли границ с Восточной Пруссией. С потерей Венгрии открывался прямой путь на Берлин.
И кто из нас, шедших к логову врага от стен Сталинграда, не мечтал прокатиться на броне танков по улицам Берлина!
Но лично мне до Берлина дойти не удалось.
В боях на передовой, с потерей машин, часто менялись и экипажи.
В те же дни, когда мы выбрались из окружения, я попал в новый экипаж.
Готовилось наступление. Всю ночь наша рота грузила боеприпасы, заправлялась горючим, получила продовольствие и НЗ, неприкосновенный запас, на всякий непредвиденный случай. «Тридцатьчетверка» только что вышла из ремонта, была обычной боевой машиной и в умелых руках могла бы еще повоевать. Но механик-водитель едва умел справляться с рычагами танка, прошел какие-то сверхускоренные курсы.
Неприятности наши начались еще на рембазе: механик-водитель не смог сманеврировать, выбраться на шоссе. Тогда зампотех не выдержал, сам сел за рычаги, вывел машину на дорогу.
- А теперь - давай по прямой, - крикнул он уже с обочины, и мы помчались вперед.
Но мчались не долго, на атакующую «тридцатьчетверку» обрушился массированный прицельный артиллерийский огонь. Слева загорелась одна машина, потом вторая...
- Не останавливаться, - кричал командир танка механику-водителю. - Вперед!
В ту же минуту снаряд попал в наш танк. Машина загорелась.
Мы, один за другим, покинули танк. Уже стемнело, ночь была бы нашей защитницей, но немцы пускали одну осветительную ракету за другой, расстреливали из пулеметов и автоматов экипажи, покинувшие танк.
Пригибаясь, прячась от пуль, мы уходили на исходную позицию. Ощущение под градом фашистских пуль не из приятных.
Меня вдруг что-то сильно ударило в ногу. Первое впечатление было такое, как будто ее отсидел. Потом - нестерпимая боль. Нога онемела.
- Я ранен, - крикнул я находившемуся поблизости командиру танка.
- Ползти хотя бы можешь? - спросил он, приближаясь ко мне.
Кровь хлестала из бедра, нога не слушалась.
Подползи два десантника. Командир сорвал у десантников с пояса индивидуальные перевязочные пакеты. Перевязал рану и волоком потащил меня прочь из огня.
А бой за нашими спинами продолжался.
В этот день наша рота из десяти танков потеряла семь.
Но остановить победного движения вперед немцам не удалось.
Нас, троих раненых, разместили на броне танка командира батальона, и мы было тронулись в санроту. Кругом стояла тишина. Густая осенняя тьма окутала землю. Неожиданно пронесся зловещий шелест снарядов. Огненные болванки летели над моей головой. Немецкий танк «пантера» стрелял термитными снарядами. Началась ожесточенная перестрелка. Страх овладел мною, нервы не выдержали. Превозмогая боль, я скатился с танка на землю, втиснулся в какую-то ямку. Когда «пантера» ушла, нас снова погрузили на броню.
Я чувствовал себя весьма слабо - сказывалась большая потеря крови.
В санроте мне промыли и перевязали рану. Я просил воды, но мне стали давать какую-то жидкость на спирту. Я сопротивлялся. Молоденькая медсестра, тогда она мне показалась очень красивой, милое выражение лица добрая открытая улыбка. Она наклонилась, обняла и тихо, ласково прошептала:
- Думала, что ты мужчина, можно любовь закрутить с тобой.
Я покраснел и залпом выпил наполненный стакан. Через несколько минут впал в забытье и уснул.
Когда проснулся, услышал песню, ее пели медсестры:
Еще годик войны,
И не станет мужчин.
Их и так уж осталось мало...
Далее в песне говорилось о том, что мужчин будут выдавать, как дефицитное лекарство – по рецепту с печатью.
Сутки спустя, меня, в числе других отправили в госпиталь - в тот самый город Орадеа-Маре…
У госпиталя стояли машины и подводы. При наступлении обычно раненых много.
Усталые санитары суетились с носилками. Дошла очередь и до меня. Внесли в подвал. У одной из ниш остановились. Думал, что санитары поставили носилки, чтобы отдохнуть, потом понесут дальше, в палату. Через несколько минут появился один из санитаров с охапкой соломы, небрежно бросил ее в нишу, на цементный пол, сверху соломы на брезент положили меня.
- Хотя бы разровнял немножко, - с досадой пробормотал я.
- Подумаешь, барин! - услышал возмущенный ответ.- Третьи сутки по два часа спим. От носилок руки отваливаются. Мы такие же люди, как и ты.
Пришел врач. Посмотрел руку моего соседа.
- Что-то эта рука мне не нравится.
У другого бойца ему не понравилась нога. Склонился над третьим.
- Серьезное ранение.
В операционную внесли меня после них. Смотрю: пилят ножовкой руку, неприятный скрежет выворачивает душу, отрезанную руку бросают в таз.
Увидев такие страсти, я стал сопротивляться, кричать:
- Не дам отрезать ногу!
Приказным тоном прервал врач:
- Никто не собирается тебе ее отрезать: не сделаем операцию - умрешь.
Обмоткой привязали к столу здоровую ногу. Внезапный страх скользнул по мне. На лицо накинули платок, заставили считать до десяти, начали капать наркоз. После «девяти» чем-то тупым повели по телу. Резанула боль, не вытерпел - выругался.
Услышав громкий крепкий мужицкий мат от солдатика с внешностью подростка, еле выговорившего «девять», хирург не удержался, захохотал вместе с сестрами.
В висках стучало, как при угаре. С большой скоростью куда-то несся по туннелю.
Учащенно, с перебоями, билось сердце. Во мне все слабело, чувствовал, как жизнь уходит, душа покидает тело. Все тише слышались отрывисто-резкие команды хирурга. Удалялся хохот смеющегося черта. Он явственно представился мне, когда я начал терять сознание.
Дальше - широкая река, берег, залитый солнечным светом; лежу среди убитых после бомбежки. Слышу голос:
- Слава богу, живой! Наверное, в рубашке родился.
Очнулся, на меня смотрели довольные глаза хирурга.
- Сестра, камфару, - негромко произнес он.
После операции положили в палату тяжело раненых. Для них трудные часы были ночами. Ночью сильнее раны болят. Выдавали им водку, по сто пятьдесят вместо ста граммов, не только в обед, но и на ужин. После операции эти раненые долго чувствуют присутствие ампутированных конечностей. Слышал, как пожилой сапер просил:
- Сестра, положи мне под ногу грелку со льдом, пятки огнем горят.
Сестра взглянула на его култышки и тяжело вздохнула, вышла из палаты.
На другой день ко мне подошла медсестра:
- Вот ваши документы.
В первую очередь я спросил:
- Комсомольский билет цел?
Мы были в окружении, если бы билета не оказалось, могли подумать, что я уничтожил его, обвинили бы в трусости.
- Цел, цел, - легко улыбаясь ответила сестра и подала мне узелок.
Когда развязал - понял ее добрую улыбку: вместе с комсомольским билетом лежал эмалевый образок Божьей Матери, который мне надела на шею моя мама, провожая на фронт.
Как только отошел наркоз, решил написать домой. Последнее время не сообщал о себе. На передовой в наступлении не до писем, свободное время бывает только во сне. После боя танк приводишь в порядок - и снова в бой. Преследовало суеверие. Дашь весточку, что жив - сглазишь, убьют. Брать трофеи - тоже не к добру.
Лейтенант Судаков из второго взвода отличился в бою, его представили к награде, дали десятидневный отпуск. Судаков набрал трофеев, кое-что дал наш экипаж.
Перед отъездом попросили его подменить заболевшего командира танка. Бой был пустяковый, почти без единого выстрела заняли населенный пункт. Судаков раньше времени вылез из машины. Снайперская пуля сразила его.
Пьяно качнулся, нелепо взмахнув руками, он камнем упал на землю.
В письме сообщал: жив, здоров, ранен, лежу в госпитале. Письмо начал стихами:
За все спасибо тебе, мать.
За то, что ты устала ждать.
В походах силы придавала,
В атаках жизнь хранила мне.
Ночью привезли контуженого бойца. Он громко храпел, спать не давал; то и дело к нему подходил раненый в голову с продолговатым смуглым лицом и орлиным носом минометчик Гога. Толкая его, раздраженно бормотал:
- Зачем кричишь… зачем кричишь…
В ответ контуженный мычал, переворачивался на другой бок.
Сестре его поведение показалось подозрительным: на голос грузина контуженный открывал глаза. Сообщила врачу. Тот приказал положить его в отдельную палату.
Сам с сестрой у открытой двери стали наблюдать. Принесли обед. Контуженный выпил положенные сто граммов и принялся за еду.
В это время в палату пустили голодную кошку. Захмелевший симулянт на время потерял бдительность, крикнул:
- Брысь!!!
Продолжал свой боевой путь в штрафной роте.
Через две недели я самостоятельно стал вставать, но ходить без костылей еще не мог; меня перевели в другую палату. Здесь, в основном, были ходячие раненые.
В госпитале, за границей кормили нас хорошо, в обед давали сто граммов водки или по стакану вина.
После обеда мною овладевала сладкая дрема. Сквозь дремоту услышал знакомый голос:
- Принимайте пополнение.
Открыл глаза: рядом со мной стоял преподаватель из школы ФЗО. Левая рука, замурованная в гипс, была на привязи.
- Александр Иванович, это вы? - удивление и радость звучали в моем вопросе.
- Я самый, здорово, Астраханец!
- Давайте знакомиться, - обратился Землянский к присутствующим, - гвардии старшина 121 стрелковой дивизии.
- Пехота, - подошел с забинтованной головой артиллерист. – Пехота, не пыли, сто километров прошла, еще охота.
Основное оружие у пехотинца - винтовка и лопата. Нарком обороны Ворошилов говорил: работать лопатой, как ложкой за столом. В первую мировую войну говорили: «пехота - труженица, артиллерия - умница, кавалерия – дураки».
- Не дурнее тебя, - буркнул кавалерист, насупившись, отвернулся к стенке.
- Ты только не обижайся, казачок, - обратился артиллерист к молодому белобрысому солдату, у которого вместо усов над губой виднелся легкий пушок, - это при царе так думали.
Одетого в гипсовую рубашку казачка из своей дивизии артиллерист выбрал объектом воспитания.
Поучал своего подопечного:
- Ты тогда будешь хороший солдат, когда запомнишь три слова: «Слушаюсь», «Так точно», «Никак нет». Если ругают - не оправдывайся, говори: виноват, исправлюсь.
После того, как старший медбрат накричал на казачка за то, что тот курил в палате, Ветров говорил своему однополчанину:
- Знай, начальство не кричит, а громко разговаривает. Не опаздывает, а задерживается. Не врет, а ошибается, не спит, а отдыхает.
Познакомившись с обитателями палаты, Землянский сел на край моей кровати.
- Как, Астраханец, чувствуешь себя?
- Сейчас нормально. Вы где воевали?
- Свои Семилуки освобождал. Нашу дивизию подняли по тревоге, направили в Воронеж. В пять часов утра началась артиллерийская подготовка, после пошли в атаку. Фрицы яростно сопротивлялись. Крупнокалиберный пулемет не давал продвигаться вперед. Выручил сержант Деревянко, до армии работал слесарем у нас на заводе. К противотанковой гранате привязал противопехотные мины. Подполз к огневой точке и уничтожил ее. Вернулся без единой царапины. По цепи пронеслось громкое «ура!!!».
Стремительной атакой выбили фашистов, но гитлеровцы не хотели смириться с тем, что мы вышли к Дону. Шел жестокий бой за переправу.
27 января вошли в Семилуки. Находились здесь всего сутки. Запомнились холодные руины, расколотые кирпичные стены. Люди с почерневшими лицами, вылезавшие из землянок и погребов. С сержантом Деревянко не спеша шли по улице Ленина в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. Навстречу бежала соседка из нашего барака. Видимо, выскочила из ближайшего погреба в накинутом наспех пальто; в распущенных волосах искрились морозные снежинки. Страшно было смотреть в ее глаза, они были полны слез. Бросилась мне на грудь.
- Саша! Саша! Крепись...
Почувствовал в ее голосе тревожное сообщение. Запомнилась в её глазах печаль.
Какое-то время соседка не могла произнести ни слова, потом сквозь рыданья выдавила:
- Погибли...
- Отец?
– И мать.
Сначала мне казалось, что все происходит во сне, никак не могу проснуться.
Дав мне оправиться от шока, продолжала:
-Знаешь, Саша, накануне беды ночью в моей комнате как-то странно и дико завывала печка. Горестное предчувствие охватило меня. Чувствовала сердцем: не к добру. Что-то меня удерживало на работе, после ночной смены не спешила идти домой. А когда вышла из цеха, услышала взрыв. Увидела плачущих, в истерике людей и руины вместо барака.
Перед атакой я всю ночь не спал, в ожидании радостного свидания. Воображал: войду в комнату своего барака, обниму отца, маму поцелую...
Вечером, когда, в основном, заканчивались лечебные процедуры, в палате играли в шахматы, постукивали костяшками домино, вспоминали «гражданку», рассказывали о фронтовой жизни.
Командир орудия Ветров поведал историю о том, как он со своим заряжающим, сверкая пятками, бежал от любви:
- Прогуливались мы по небольшому венгерскому городку, - говорил он, - видим: двое румынских солдат пытаются затащить в подъезд девушку. (С 1944 года румыны были союзниками). Заступились; мадьярка на ломаном русском языке поблагодарила, сказала, как ее звать. Обещала привести подругу и «удовлетворить наше желание» дома, в постели. Она была совсем молодая, прилично одета. Синие красивые глаза были наполнены страхом. Стало жалко девушку. Решили проводить домой, чтобы по пути ее никто не смог обидеть. Другое, не думали. Боялись подхватить венерическую болезнь, за которую наказывали как за умышленное членовредительство и отправляли в штрафную роту.
Пришли к нашей новой знакомой. Она оставила нас в прихожей, просила подождать. В приоткрытую межкомнатную дверь увидели ее с двумя женщинами. Они подошли к открытому окну, стали кричать о помощи.
Мы выскочили из дома, ноги в руки и побежали, что есть духу. Молили бога, чтобы не появились патрули. Если бы застали нас, светил бы трибунал.
Нам перед строем зачитывали приказ. За мародерство, изнасилование, иные преступления против мирного населения привлекать к уголовной ответственности, сурово наказывать, вплоть до расстрела.
«Мы - армия–освободительница, мы - против фашистского режима, не против немецкого народа», - говорили замполиты.
На другой день побывали в доме богатого мадьяра. Заглянули в гардероб, каких костюмов там только не было! Удивлялись, зачем ему столько одежды? Мы примеряли их, любуясь, стоя у зеркала, гражданской внешностью. Ничего не взяли, боялись, чтобы не обвинили в мародерстве.
Вот такие пироги, «славяне».
***
В госпитале я провалялся месяцев пять. Долечивался уже в апреле 1945 года в Чехословакии.
9 мая был объявлен День Победы. Этот день мы ждали, как какое-то несбыточное чудо, ждали, как тяжелобольной – выздоровления, все надежды на будущее возлагали на него, даже любовь откладывали на послевоенное время. Пожалуй, никогда так не плакали от радости матери, как 9 мая 1945 года.
Зимой 1943 года в заснеженных степях Сталинграда, где стояла наша зенитная батарея (войну я начал зенитчиком, позже продолжил танкистом). Я стал случайным свидетелем одного интимного эпизода. Комбат приказал мне срочно позвать к нему командира огневого взвода. Когда пришел в землянку к взводному, то увидел картину, при которой третий обычно бывает лишним. Молодой лейтенант обнимал за плечи разведчицу из взвода управления, пытаясь поцеловать ее. Девушка не грубо, но энергично оттолкнула его.
- Сейчас нельзя, – почти полушепотом произнесла она.
- Когда же? – робко и обидчиво спросил лейтенант.
- Когда война кончится, – с лукавой улыбкой глядя ему в глаза, ответила она.
«Когда война кончится», - эти слова часто приходилось слышать, если брали трудно отдаваемое в долг или давали фантастические обещания. Они были для многих, как для ребенка слова «когда станешь большим».
О том желанном дне среди солдат ходили различные анекдоты. Распространенным был про Гитлера. Фюрер подходит к своему портрету и спрашивает его:
- Скажи, Адольф, что будет с нами, когда кончится война?
И портрет ему отвечает:
- Меня снимут, а тебя повесят.
***
