Главная - Наш город - Люди и годы - Федор Чирков. Городок на Дону

На Воронежской радиостанции только что закончились радиосеансы. Из Семилук был подан последний сигнал в Харьков. Работа в аппаратной прекратилась. Полковник Старинов по-прежнему выглядел спокойно, только выступившие капельки пота на высоком красивом лбу говорили о пережитом большом внутреннем напряжении.

- На сегодня, пожалуй, хватит, - сказал он устало - все свободны, мне тоже пора ехать.

Первыми вышли на улицу военные, за ними последовали начальник радиостанции Коржов и технорук Беспамятов. Хозяева проводили гостей за проволочный забор. Военные сели в «эмку». Легковая машина, буксуя по снежной целине, выехала на магистральную дорогу.

Мороз обжигал лицо, в холодном небе светило солнце. Беспамятов приложил козырьком ладонь ко лбу, внимательно рассматривал в воздухе круживший самолет.

- Федор Семенович, кажется, «рама» к железнодорожному мосту направляется.

«Рамой» называли немецкие самолеты - разведчики.

- Значит, опять бомбить будут, - после небольшой паузы продолжал Беспамятнов. - Зачастили фашисты, чувствуют свое превосходство в воздухе, вот и наглеют.

Немного постояв, Коржов и Беспамятов не спеша пошли на радиостанцию.

У входа в помещение их догнала средних лет женщина в полушубке, покрытая пуховым платком.

- Федор Семенович, я к вам, можно? С утра жду, никак не могу к вам попасть.

- Что-то вы сегодня такая радостная, Варвара Семеновна?

- У меня праздник, мой сынок Сереженька с фронта приехал. Всего на один день отпросился. Из госпиталя выписался.

В кабинете начальник станции предложил посетительнице сесть, но она отказалась.

- Ничего, я постою. Подпишите мое заявление.

Коржов прочитал заявление и удивленно посмотрел на посетительницу.

- Что ж это вы, Варвара Семеновна, уходить собрались? Может, обидели вас чем?

- У меня к вам претензий нет. Не знаю, как объяснить. Но после разговора с сыном я твердо решила пойти работать на огнеупорный завод. Вы знаете, что сказал Сережа, когда зашел разговор о фронте: «Тяжело приходится нашему солдату в бою. Техники у нас маловато. А танки винтовкой не остановишь. Стране нужен металл, чтобы было у нас танков не меньше, чем у фрицев.

Мой Сережа пенсионеров с нашей улицы сагитировал пойти на огнеупорный завод, и я решила встать к прессам. Ведь когда-то я прессовщицей работала. Что наша радиостанция, какую она приносит пользу фронту? Музыку и песни передает, а сейчас не до музыки.

Последние слова обидели Коржова. Он хотел возразить, но по натуре сдержанный Коржов  промолчал. Сделав выдержку,  спокойно сказал:

- О пользе радиостанции не нам судить, но я бы на вашем месте поступил так же.

- Спасибо, Федор Семенович. - Попрощавшись, Варвара Семеновна быстро ушла.

Коржов остался один, достал газету «Правда» за июль и стал снова перечитывать «Выступление по радио Председателя Комитета Обороны И.В. Сталина». Его внимание сосредоточилось на словах, в которых говорилось о том, что в «занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны, для взрывов мостов, дорог... В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

«Интересно, куда пошли направленные радиосигналы, какие объекты мы сегодня взорвали в тылу врага? - размышлял Коржов. - Разве у полковника Старинова спросишь об этом? Да не все ли равно, где взрывались радиомины, лишь бы только они взорвались».

О том, удачны ли радиосеансы, думал и технорук Беспамятнов в аппаратной, сидя над чертежом какой-то схемы. Он от природы был изобретателем, все время что-то придумывал, совершенствовал. И сейчас, несмотря на усталость, над чем-то думал.

Все ли взорвались радиомины в Харькове - эта мысль тоже не давала покоя сидевшему в легковой машине полковнику Старинову. У переправы пришлось задержаться. Ждали, когда пройдет через понтонный мост колонна грузовиков «ЗИС-5». У грузовиков вместо кузова были зачехленные металлические конструкции. Старинов догадался сразу, что это гвардейские минометы.

«Ох, как нужны они на передовой»,  - подумал Старинов.

В Воронеж добрались вечером. Переполненные трамваи везли с работы людей. Главная улица города - проспект Революции - зажгла свои тусклые, окрашенные в маскировочный цвет фонари. Нерадостным был вечерний пейзаж. Прохожие, утомленные тяжелым дневным трудом, удрученные неутешительными сводками Совинформбюро, молча шли по своим домам.

Обогнав трамвай, «эмка» полковника Старинова остановилась у гостиницы «Центральная». Полковник и его сопровождающие направились в здание штаба Юго-Западного фронта.

После доклада полковника Старинова штаб решил провести воздушную разведку.

Самолет до Харькова не долетел. Плотный огонь зениток преградил путь. Только по счастливой случайности самолет не был сбит. Пилот набрал большую высоту, вышел из зоны обстрела и повернул обратно. Чтобы не рисковать второй раз, он доложил: задание выполнено, взорванных объектов в городе не обнаружено.

Вместе с донесением летчика в штабе фронта Старинову показали и приказ немецкого командования, где было черным по белому написано, что саперы рейха успешно провели работы по разминированию в особняке Харькова по улице Дзержинского, где поселился начальник гарнизона генерал фон Браун, извлекли «чудо-мину» с радиоуправляемым устройством.

Старинов пытался доказать, что эта «чудо-мина» всего-навсего блесна, на которую клюнули вражеские саперы. Но ему не верили.

- Если так, - возразили ему, - то почему же она не взорвалась?

Старинов молча выслушал в свой адрес упреки, взволнованный, вытирая с лица пот, вышел из оперативного отдела. Хотелось скорее на улицу, вдохнуть свежего воздуха. На проспекте встретился паренек лет тринадцати, невысокого роста, в новенькой черной шинели ремесленного училища. Увидев полковника, мальчишка перешел на строевой шаг и, как заправский кадровый военный, отдал честь. Это вызвало добрую улыбку Старинова и немного успокоило.

Придя домой, Старинов погрузился в раздумья. Перебирал все прошедшие события в памяти, пытаясь найти, где и когда допустил ошибку.

Неужели вражеская разведка перехитрила? Не опрометчиво ли поступил он, когда приказал отпустить вражеского лазутчика, замаскированного под психически больного, которого в народе звали Афоня Командарм. На чердаке, откуда он подавал сигналы фашистским самолетам, был не один. Сообщнику удалось убежать. Он был пойман позже чекистами. На допросе сообщник признался, что Афоня Командарм вовсе не психический больной, а агент Абвера, как и он. У них было задание выявлять объекты, которые минировали русские и ориентировать бомбардировщики на цели.

Сообщник признался, где и какие объекты они засекли. На допросе присутствовал Старинов. Из показания лазутчика убедился, что Абвер на ложном пути. Чтобы не спугнуть его агентов, велел устроить побег задержанному и приказал отпустить Афоню Командарма.

Ожила в памяти и война в Испании, где организовал интернациональную школу подрывников в Валенсии. Подрывники Старинова наносили ощутимые удары фашистам. К ним зачастили корреспонденты, у них побывал и Эрнест Хемингуэй.

В эти тяжелые часы бессонницы старался понять, почему наша непобедимая Красная Армия так позорно отступает. Все знали, что рано или поздно будет война и готовились к ней. Был даже лозунг «Если хочешь мира - готовься к войне». В начале тридцатых годов командующий Украинским военным округом Иона Эммануилович Якир вызвал его.

- Вам поручается важное партийное дело, - сказал командующий.

Речь шла о подготовке партизанских кадров, создании специальной военной техники; строительстве мощных укрепленных районов в пограничной зоне. Новое дело увлекло его: он не только обучал будущих партизан минно-подрывному делу, создавал скрытые базы и склады боеприпасов, но и сам учился многому и помногу. Вникал в историю партизанских войн, в тактику борьбы в тылу противника, в тонкости и предусмотрительность разведки. По личному указанию Якира организовал мастерскую - лабораторию, где разрабатывал с товарищами образцы мин, наиболее удобных в партизанской войне. Там появились первые мины замедленного действия, в том числе и так называемые «угольные».

Теперь ему было горько и обидно за то, что все его труды пошли прахом. Ради чего же он работал еще десять лет назад? Боялся ответить даже себе на этот вопрос. Как враги народа были расстреляны Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк и другие, с кем он имел дело. К началу этой страшной войны от многих партизан, которых готовил, остались единицы. В том числе и он сам, переживший четыре самых страшных месяца в своей жизни после возвращения из Испании, когда каждую ночь ждал звонка в дверь.

И теперь это, страшное: не сегодня - завтра постучатся к нему, если операция «Западня» в Харькове провалилась. Найдутся такие, которые вспомнят старые грехи и все неудачи его объяснят результатом связи его с врагами народа.

Время шло, судьба операции «Западня» оставалась в неизвестности. Партизаны сообщили, что в Харькове прошли повальные аресты, потеряна связь с подпольем. Поэтому не знали толком, что происходит в городе.

В это время в оккупированном Харькове продолжали греметь взрывы. Мины полковника Старинова нанесли большой урон оккупантам. Поредели и ряды подпольщиков от усилившихся облав и арестов. Группа Нечипуренко была почти полностью разгромлена, а через нее в основном осуществлялась связь партизан с оккупированным городом.

Теперь эту связь мог восстановить только водопроводчик, которому передал Нечипуренко пароль и явку. Но водопроводчик лежал в постели с высокой температурой. Он сильно простудился, когда находился в строю заложников. Их долго держали на холоде.

Первые три дня бредил и был без сознания.

На четвертый пришел в себя и на полу увидел скомканную бумажку, поднял ее, из любопытства развернул и с удивлением прочел «За упокой». Под этими словами следовали имена, среди них было первым его имя.

- Что за чушь? Неужели моя старуха раньше времени меня похоронить задумала?

В конце записки последняя буква одного из слов разлилась в кляксу. Она - то и оживила в его памяти трагические события, происшедшие несколько дней назад. Он вспомнил: когда Нечипуренко передал ему записку, на нее упала крупная снежинка, которая, очевидно, растаяла от тепла рук и сделала кляксу.

«Надо идти, там ждут», - подумал водопроводчик, попробовал подняться, но тут же сел на койку, сильно ослаб, кружилась голова.

Больше недели он еще пролежал в постели, а немного окрепнув, пошел на явку.

В кладбищенскую церковь, где должна произойти встреча, он попал во время службы, отпевали покойника, полицая, убитого в перестрелке с партизанами. Возле прихожан то там, то тут появлялся разбитной светловолосый человек с белесыми бровями, лет пятидесяти мужичек. Он предлагал каждому свои услуги, собирал поминальные записки, ставил свечи к иконам, зажигал лампады, давал различные справки. Все делал быстро и аккуратно.

- Кто это? - спросил водопроводчик у рядом стоящего.

- Церковный сторож, - последовал ответ.

Когда сторож подошел, водопроводчик подал ему записку:

- Дядя Вася, ваш родственник, просил помянуть, а это вам за хлопоты, - вместе с запиской сунул в руку тридцатку.

Сторож проворно взял записку с деньгами и тут же исчез куда-то.

Водопроводчику не понравился этот шустрый богомольный мужичок. Стал даже сомневаться, к тому ли человеку обратился, хотел обратно взять записку, но мужичка нигде не было.

Появился он, когда стали выносить гроб с покойником.

- Кого хоронят, от чего умер? - чтобы завязать разговор, спросил у сторожа водопроводчик.

- Нашего брата, православного хоронят, не умер он, а бандиты убили. - Сторож хитро подмигнул левым глазом и знаком указал помочь вынести гроб.

Из церкви похоронная процессия направилась к могиле.

Церковный сторож и водопроводчик остались одни.

- Значит, вы от дяди Васи?

- Да, от вашего родственника по матери.

- Почему долго не приходил, что с Нечипуренко?

- Вся группа его уничтожена, сам он погиб, случайно попал в заложники, я стоял рядом с ним, когда его отсчитали десятым, тогда он и передал мне эту записку.

- Жаль Василия Петровича, мы с ним еще в гражданскую партизанили. Вас я узнал. Вы, кажется, из группы «Бородача», передайте ему, что теперь связь с городом будем держать через его группу. Приходите по воскресеньям, в эти дни в церкви народу больше бывает. А сейчас нам пора расходиться.

Переданная водопроводчиком шифровка была переправлена в партизанский отряд, а оттуда на большую землю. Это было в начале декабря. Полковник Старинов по делам службы находился в штабе фронта. Здесь всюду только и говорили о начавшемся наступлении под Москвой. В вестибюле его встретил майор из оперативного отдела.

- Здравствуйте, товарищ полковник, хорошую новость хочу вам сообщить.

- Знаю, фрицам под Москвой дали жару.

- И не только это. Начальство довольно вашей работой, генерал приказал найти вас.

Начальник оперативного отдела радушно встретил Старинова. Подал ему руку, улыбаясь, сказал:

- Поздравляю вас, полковник, с успешным выполнением операции «Западня». Ваши радиоуправляемые мины отлично выдержали испытания. От души желаю вам успехов в этом новом трудном, но  нужном деле.

И полковник Старинов успешно вводил в бой свое грозное оружие. Мины со странным названием «БЕМИ», продолжали рваться в оккупированной врагами Одессе, на Ленинградском фронте, Ростове, под Ржевом, на Курской дуге, в самых, казалось бы, неожиданных местах, нанося врагу урон в живой силе и технике. От взрыва одной такой мины в Одессе во время важного совещания в фашистском военном штабе была уничтожена не одна сотня вражеских офицеров. Сигналы радиоуправляемым минам теперь подавались не только из Семилук, но и с других радиостанций.

Гитлеровское командование было обеспокоено усилившимися акциями в их тылах. От партизан нет покоя, а тут появились еще какие-то мины. Ставка фюрера упрекала Абвера в бездеятельности, в том, что плохо выполняют приказ Гитлера, до сих пор не раскрыт секрет русских «адских машин», не установлены радиостанции, с которых подаются смертоносные сигналы.

Обер-лейтенанту Шульцу из Абвера, занимавшемуся радиоуправляемыми минами, было предоставлено право брать самых лучших агентов для засылки в тыл к русским.

С этой целью он прибыл в разведывательно-диверсионную школу под Варшаву. Здесь его выбор пал на курсанта Семенова высокого брюнета с карими глазами, внушительной внешности. За изысканные манеры, красивые жесты он получил кличку «Пижон». Семенов сдался в плен а начале войны, в разведшколе был не новичком, ходил на задание, отличился, был ранен.

На гражданке до войны работал радиотехником. В сороковом году призвали в Красную Армию. Служил почти у самой границы радистом в штабе стрелковой дивизии. 23 июня, год спустя, его дивизия вступила в бой, попала в окружение. Разбившись на мелкие группы, красноармейцы и командиры выходили из вражеского кольца. Старший сержант Семенов не пошел за ними, он сжег свой комсомольский билет, спрятался в стог сена и стал поджидать немцев, чтобы сдаться им в плен. Он подбивал рядового Чурикова из своего взвода, предлагал ему выкрасть секретные документы, чтобы прийти к гитлеровцам не с пустыми руками и тем самым купить у врага себе помилование.

Семенов затеял этот разговор с Чуриковым после отданного приказа пробиваться мелкими группами.

- Слушай, Чуриков, ты знаешь, что всем нам будет хана, - подойдя почти вплотную, прошептал Семенов. - Передушат нас немцы, как котят, все равно никто не дойдет до своих. Лучше давай заберём, какие нужно документы для них и сдадимся, тогда они нас не тронут.

Чуриков непонимающе посмотрел на своего помкомвзвода, сначала подумал: его разыгрывают или проверяют, но по взгляду Семенова понял, что он говорит страшную правду.

- Ты что, в самом деле, не шутишь?- не веря самому себе, переспросил Чуриков.

- Сейчас не до шуток! - отрезал Семенов.

Чуриков весь затрясся от злости.

- Гад, сволочь!!! Ты же присягу принимал, тебя же в комсомол приняли, - негодуя, Чуриков бросился на него.

Семенов вырвался и убежал...

В лагере военнопленных Семенов пробыл недолго. На первом же сортировочном пункте заявил, что сдался добровольно и хочет помочь немецкой армии. После проверки его направили в разведывательно-диверсионную школу.

Теперь, перед засылкой в советский тыл, обер-лейтенант из Абвера давал ему напутствие:

- Полетите, Семенов, в Воронеж, придется прыгать с парашютом. Это, конечно, нелегко для вас, зато уверенно будете ходить по советской земле с документами красного командира, комиссованного по «чистой». С таким ранением ни один собес не усомнится в вашей инвалидности.

Просматривая личное дело, Шульц продолжал:

- Так значит, вы были комсомольцем; надеюсь, Устав не забыли. Придется вам снова стать членом ВЛКСМ.

- Я только числился в комсомоле, - стараясь показать безразличие к своему прошлому, оправдывался Семенов.

Семенов почти четыре года носил комсомольский билет, но ни дня не был комсомольцем. От поручений увиливал, на собраниях выступал редко, был высокомерен, ко всему относился скептически.   -

«Зачем мне все это, что я от этого буду иметь», - было излюбленным его выражением.

Когда в техникуме его сокурсники решили часть стипендии пожертвовать испанским детям, он отказался.

-Зачем мне все это7 какая мне от этого польза?

Сверстники с упоением читали книги советских писателей, по нескольку раз смотрели одни и те же фильмы. Затем горячо обсуждали все увиденное и прочитанное, спорили. Мечтали такими быть, как Павка Корчагин.

Семенов не верил в героев, о которых писала литература, и которых показывали в кино. Считал, что их не было на самом деле, они существовали только в воображении. Жил без будущего, без идеалов.

Жизнь человека без идеалов похожа на ситуацию у путника, идущего по лесу без компаса и ориентиров. Они ему не нужны, пока он идет по магистральной просеке, но стоит свернуть в сторону, как он начинает блуждать, сбивается с пути, теряется, спешит выбраться на первую попавшуюся тропинку, не думая о том, что она уводит все дальше и дальше вглубь леса. Лес становится все непроходимее. Возвратиться у путника не хватает сил, и он погибает.

Такое же случилось с Семеновым. Когда он вместе со своей дивизией попал в окружение, у него не было ориентиров.  Он не стал пробиваться к своим, а пошел коротким путем к предательству.

Его же однополчане, пренебрегая смертью, пошли на восток в надежде выбраться из вражеского кольца, потому что они верили в свою Родину и хотели, если погибнут, чтобы потомки так же вспоминали их добрым словом, как они гордились своими отцами, боровшимися за Советскую власть.

Чем ближе самолет подлетал к месту высадки, тем больше Семеновым овладевал страх. Он даже подумал: не явиться ли с повинной и раскаяться во всем. Но тут же отбросил эту мысль прочь. «Ни за что не помилуют, узнают про мои дела - сразу поставят к стенке» - размышлял он. В разведшколе вдалбливали в их сознание, что назад пути нет, тех, кто приходит с повинной, большевики все равно расстреляют.

Было три часа ночи. Пилот посмотрел на приборы и дал команду готовиться. В это время у железнодорожного моста появились бомбардировщики, которые привлекли на себя внимание. Заметались по темному небу лучи прожекторов, открыли огонь зенитки. Ночной налет дал возможность самолету-разведчику незаметно достичь цели.

Погода стояла безветренная, Семенов удачно приземлился на укатанную снежную дорогу, проходившую у Губаревского леса. Собрал парашют, пошел за контейнером, который упал рядом. В контейнере была рация, вещи, оружие, взрывчатка. Но тут из-за поворота показалась подвода. Возница остановил лошадь, спрыгнул с саней и с винтовкой наперевес бросился за диверсантом. Парашютист спрятался за густой орешник, пропустив своего преследователя, и, подкравшись сзади, ударил его ножом в спину. Инсценировал ограбление: забрал у убитого карманные часы, деньги, оставив при нем документы и хлебные карточки. Закопал парашют, спрятал радиостанцию. Положил убитого и его винтовку в сани, хлестнул слегка лошадь вожжами, и она трусцой побежала дальше по дороге, а диверсант пошел в противоположную сторону.

* * *

Дымили заводские трубы. Сквозь закрашенные стекла окон длинного приземистого здания пробивался неяркий свет. В третьем цехе только что закончила работу ночная смена. Семилукский завод круглые сутки выдавал стране огнеупоры. Их ждали в строящихся домнах на Урале, куда эвакуировалась из оккупированных районов промышленность, на металлургических заводах – сталеплавильщиках.

Варвара Семеновна Клепикова остановила пресс, щеткой смахнула со станины осыпь. К ней подошла подруга по работе, ее соседка.

- Ты домой не скоро, Варвара?

- Немного задержусь, мне нужно еще приямок очистить.

- Пишет тебе Сережа?

- Да он сейчас в Воронеже, командир роты. На днях приезжал со своим старшиной, веселым разговорчивым парнем, кажется, его фамилия Чуриков.

- Ну ладно, тебя не дождешься, я пойду.

С появлением Варвары Семеновны как-то по иному пошла жизнь в цехе. С ее легкой руки появился почин работать по-ударному, выполнять нормы, давать продукцию за тех, кто ушел из цеха на фронт. По ее инициативе решили в ответ на разгром фашистских войск под Москвой отработать безвозмездно три выходных, заработанные деньги перечислить на строительство танковой колонны. Сейчас Варвара Семеновна собирала теплые вещи для фронтовиков.

У неё воевал муж, два брата и ее единственный сын. Она внимательно следила за сводкой Совинформбюро, каждый день старались что-то сделать, и призывала других помочь чем можно Красной Армии в нелегкой войне с фашистами.

Варвара Семеновна очистила приямок, вытерла и смазала пресс, передала его своей сменщице. Открыла дверь, придерживаемую пружиной, и вышла на морозную темную улицу.

Медленно рассеивалась предутренняя темнота, искрился и скрипел под ногами сухой снег. У заводского клуба она встретила военного в комсоставской шинели с двумя кубиками в петлицах. Он сильно прихрамывал на одну ногу, за плечами у него был вещмешок.

- Гражданка, вы не скажете, где находится военкомат? - обратился прохожий.

- Да вы прошли его.

- Хочу у вас здесь приземлиться.  Поселок вроде хороший. Тут и завод большой, что на нем  делают? Я из госпиталя меня   комиссовали на гражданку.

- Огнеупоры; вы и вправду жить собираетесь у нас? Не пожалеете! Как попали в Семилуки?

- Родственники мои должны эвакуироваться не то в Семилуки, не то в Хохол. На завод я бы пошел, но хотелось бы работать по специальности. До войны я радиотехником был.

- Есть у нас и радиостанция. Да чего мы стоим на улице, молодой человек? Пойдемте ко мне, погреетесь, чайку попьем. У меня сын тоже лейтенант.

Дома Варвара Семеновна вскипятила на керосинке чай, военный достал из вещмешка командирский паек, сахар. Чай удался на славу.

Во время разговора гость незаметно проявлял к радиостанции большой интерес.

Варвара Семеновна стояла на своем, что для фронта радиостанция никакой пользы не приносит. Лейтенант старался убедить ее, что она неправа.  Одновременно хотел побольше разузнать об интересующем его объекте.

- Я три года работала на радиостанции. Месяц назад ушла на завод, думаю, что здесь больше принесу пользы фронту, - не унималась Варвара Семеновна. - За все время я только раз видела военных на радиостанции, перед уходом... Среди них даже, кажется, был полковник, у него четыре шпалы в петлицах. Знаками различия начала интересоваться еще до войны, когда Сережа в военное училище поступил. У вас, я вижу, орден Красной звезды, у моего сына такой же, а что это за узенькая желтая полоска?

- Полоски - это нашивки за ранения. Красная - за легкое, желтая - за тяжелое. За эту самую полоску меня на веки вечные списали на гражданку.

Гость сделал замечание хозяйке, что о присутствии военных на радиостанции не следует говорить кому попало, и стал подробно расспрашивать о Воронежской радиостанции, о ее сотрудниках.

Около часа длилась беседа. От бессонной ночи у гостя слипались веки, он прилагал немало усилий, чтобы не подать виду, что провел бессонную ночь.

- Вам бы отдохнуть не мешало, - заметила хозяйка. - Через дом живет моя свекровь. Она одна, у нее две комнаты. Если хотите, остановитесь здесь, пока найдете своих родственников. Может быть, моих где-то там привечают. После того, как я проводила в армию мужа, двух братьев и сына, каждый военный стал для меня родным и близким человеком. Мой Сережа сейчас в Воронеже, часто приезжает со своим ординарцем, молоденьким шустрым быстроглазым юношей, Димой Чуриковым, я его сынком зову, а он меня называет мамашей. Боевой, шустрый парень, все рассказывает, как из окружения выходил. Какой-то Семенов у него с языка не сходит. «Не дай бог, - говорит Дима, - снова с ним встретиться, я ему горло перегрызу, продажной гадине».

Гость сразу изменился в лице, стал поспешно прощаться.

Перед тем как открыть дверь, долго раздумывал, что делать, и все же решил пойти с Варварой Семеновной.

Старушка радушно встретила молодого лейтенанта. После ночных скитаний чистая мягкая постель ему показалась сбывшейся сказочной мечтой. Спал он тревожно и недолго. Страх прогнал сон, выгнал из тепла на холодную улицу ожидать, что будет? Тщательно отработанная легенда Абвера, выдававшего его за раненого лейтенанта Красной Армии Добровольского, которую он повторял даже во сне, теперь была так же наивна, как детская сказка для взрослых... Из-за какого-то Чурикова у него рушилась надежда снова отличиться. Все так хорошо началось. Без труда нашел объект, на который его послали. Из разговора с бывшей работницей радиостанции стало известно, что здесь были военные, тем более с высоким званием, по всей вероятности, именно отсюда посылают радиосигналы, которые не дают покоя даже самому фюреру. Осталось только внедриться техником на станцию.

Теперь Добровольский, он же Семенов, изменил свои планы, стал торопить события, чтобы скорее убраться из Семилук.

Перед отправкой ему сказали: если понадобится - может брать себе на месте «паникеров». Так называли в разведшколе агентов, распространяющих панические слухи в советском тылу. Дали пароль для общения с ними.

Абверовские шептуны обычно появлялись там, где назревало недовольство. На улице 8 марта у хлебной лавки стояла большая очередь в ожидании, когда привезут хлеб. Люди волновались. Добровольский направился туда. Его наметанный глаз в пестрой толпе сразу заметил нужного ему человека. Этот человек, лет сорока пяти, в драповом пальто с каракулевым воротником, выдавал себя за эвакуированного. Вокруг него стояло несколько женщин. Он доверительным тоном, оглядываясь, как бы по секрету говорил:

- Женщины, еще труднее будет с хлебом, говорят, все склады с зерном разбомбили. С первого числа в два раза убавят норму по карточкам. Рабочие, кажется, будут получать по 500 граммов, иждивенцы по 200. Все отступаем и отступаем, вот-вот Москву сдадим, Ленинград будто бы уже сдали. Только об этом не пишут. Мне один знакомый говорил, что в оккупации карточек нет, еды сколько хочешь, простых людей немцы не обижают. Он даже жалел, что эвакуировался.

- А что же ты у своих хороших фрицев не остался, - съязвила женщина в телогрейке.

- Да врет он все, бабы, надо проверить, откуда этот тип взялся.

- Чего ты на него так строго - кто-то сказал негромко, - может, человек правду говорит.

- Какую еще правду? - зашумели женщины, - здоровый такой лоб в тылу ошивается. - Стали плотнее сжимать кольцо вокруг незнакомца.

Добровольский понял, что в споре рождается истина не в пользу информатора, решил вмешаться.

- Вы что нарушаете порядок, гражданин?

- Чего, чего, я ничего не делаю, - растерянно оправдывался нарушитель спокойствия.

- Отойдемте в сторонку, - Добровольский на ходу шепнул пароль, задержанный догадался, с кем имеет дело и, не сопротивляясь, пошел за лейтенантом. Отойдя на значительное расстояние от хлебной лавки, они остановились.

- Из тебя агитатор, как из меня оперный певец, - сказал Добровольский.

- Я агитатором никогда не был. За растрату срок отбывал в Белостокской области. Когда ее оккупировали, нас выпустили немцы, провели с нами соответствующую работу, а затем сюда направили под видом беженцев, шухер в тылу делать.

- Твоя биография меня не интересует. Мне нужно жилье и надежного человека, желательно из здешних. Есть такой?

- Есть, он тебе и квартиру подыщет, на конном дворе работает; когда пойдем?

- Сейчас.

Идти с больной ногой Добровольскому было нелегко. Дорога шла на подъем, порывистый ветер бил в лицо, бросая пригоршнями снег.

За деревянным забором на заводском конном дворе ветер чувствовался меньше. У конюшни стояла запряженная в розвальни лошадь. В сенях сидел неопределенного возраста мужчина с желтым лицом, как у страдающего болезнью Боткина, и гнилыми, прокуренными передними зубами.

- Юрок, этот лейтенант наш, нужно ему помочь, – обратился к нему спутник Добровольского.

- Куда поедем, лейтенант?

- На радиостанцию.

Возница принес еще один тулуп, отдал пассажиру. Закурил самокрутку, сделал несколько частых затяжек, немного отдохнув, повторил тоже самое, запахло сладким дымком.

- Анашу куришь? - поинтересовался Добровольский.

- По нашему, «план» называется, - ответил Юрок и запел гнусавым голосом:

Кто плану покурит,
Тот горе забудет.

- Что, лейтенант, хавиру и ксивы надо?

- Откуда ты знаешь, чего мне надо?

- Да ваш брат из-за кордона только это и спрашивает.

- Хватит болтать, поехали.

До радиостанции ехали молча. Немного не доезжая проволочного забора, возница остановил лошадь. Добровольский сбросил тулуп, слез с саней, ковыляя, пошел к проходной. В дежурке проверили документы, прежде чем пропустить, позвонили начальнику радиостанции.

- Федор Семенович, к вам товарищ пришел насчет работы.

- Пропустите, - ответил голос в трубке.

Коржов принял героя войны почтительно. Фронтовику, орденоносцу, пролившему кровь за Родину, предложил должность старшего техника.

Добровольский поблагодарил за внимание и попросил разрешение вместе пройти посмотреть радиостанцию.

- У нас в Виннице такая же была аппаратная,  - заметил он.

На самом деле до армии Семенов работал в Астрахани на радиостанции РВ-35. Винницкую он знал только по фотографиям, когда в разведшколе изучал свою легенду.

Сейчас он выглядывал, где лучше заложить взрывчатку, как незаметно проникнуть на станцию.

Когда закончили осмотр, Коржов проводил лейтенанта до проходной.

- Поскорей оформляйте свои документы в военкомате и принимайтесь за дело...

Было совсем темно, когда Добровольский покинул проходную радиостанции. Зимний вечер вступил в свои права. Беззвездное небо, как черное покрывало, куполом повисло над белой от снега степью. Чтобы скорее привыкнуть к темноте, Добровольский с минуту простоял с закрытыми глазами, потом, припадая на левую ногу, пошел к ожидающей его подводе.

Развалившись в санях, в полупьяной дреме ожидал его Юрок. После курения наркотика у него «поблажило на душе», как он любил говорить. Был ко всему безразличен, без конца чему-то улыбался. Не слышал, как подошел к нему Добровольский. Только после легкого удара проснулся.

- Это ты, лейтенант? Куда поедем?

- Домой...

- Но я сейчас живу в Губарево. Есть у меня и здесь закуток в бараке, но нам в Семилуках будет небезопасно, а в Губарево целый дом. Раньше мать в нем жила, три месяца назад умерла.

- Отлично, поедем в Губарево, но по пути заглянем в лес, надо кое - что взять там.

Юрок ударил кнутом лошадь, стал дергать туда - сюда вожжами, сбился с санного пути, и лошадь тяжело пошла по глубокому снегу.

- Что ты, не видишь, куда правишь? - зло сказал Добровольский.

- Сейчас выедем, лейтенант, не волнуйся.

Миновав целину, они снова были на дороге. На большаке лошадь бежала быстро, легко скользили сани по снежному насту, отполированному за день полозьями...

В овчинном тулупе Добровольскому было тепло и уютно, стал одолевать сон. Он заснул под впечатлением своего короткого пребывания на радиостанции, где на него смотрели, как на героя, сошедшего с киноэкрана. Он поразил воображение дежуривших здесь девушек - радисток не столько своей внешностью, /хотя она была достойна внимания прекрасного пола/, сколько наградой и ранением.

Боевые ордена в начале войны были редкостью. Он слышал, как одна девушка шептала другой.

- Смотри, какие парни кровь проливают. Вот он, Павка Корчагин нашего поколения.

Добровольскому - Семенову было как-то не по себе от их горячих, ласковых взглядов. Сейчас ему снилось, что он сидит со своей девушкой Надей на набережной Волги, волны набегают на бетонный откос и с легким шумом скатываются назад. Слышится нежный шёпот волн. Откуда-то из далека, с летней танцплощадки, доносится мелодия танго, приятный женский голос напевает:

Ничего, что ты пришел усталый
И на лбу морщина залегла,
Я тебя, родной мой, ожидала,
Много слов горячих сберегла.

Он любил Надю, считал ее самой красивой девушкой в техникуме. Она отвечала ему взаимностью. Но у них были разные взгляды на жизнь.

Она верила в героическое прошлое, мечтала о светлом будущем, была активной, ни одно проводимое мероприятие в техникуме без нее не обходилось, во всех делах была запевалой. Он же все отрицал, жил одним днем, считал, что живется тем хорошо, кто умеет приспосабливаться к жизни,  часто ставил в пример своего отчима, агента по снабжению, нечистого на руку.

На этой почве Надя и Семенов часто ссорились, пытались разубедить друг друга.

Добровольскому - Семенову виделось во сне, как девушка прижималась к нему, восхищалась его командирской формой и военными наградами.

- Видишь, Костя, а ты говорил, что красных дьяволят в кино выдумали, чем ты хуже их? И о тебе такое же кино после войны покажут. Дай мне посмотреть твой орден, я еще никогда в жизни орденов не видела. Слышишь, лейтенант?

Она взяла его за плечо, потянулась к нему и все повторяла уже охрипшим голосом одно и тоже слово «лейтенант», «лейтенант»...

Добровольский открыл глаза и увидел перед собой Юрка, теребящего его за плечо.

- Лейтенант, вставай, к лесу приехали.

Лейтенант что-то недовольно буркнул, нехотя встал и пошел в темную чащу, на ходу сказал:

- Будь на стреме, если что - свистни.

Пока Добровольский бродил по лесу,  у него развеялась дремота. Он снова стал бодрым. Быстро развернул радиостанцию. Чтобы скорее убраться из Семилук, рискнул обмануть хозяев, сообщил, что объект интереса не представляет, задерживаться долго в поселке не может, объявился старый знакомый.

Ему дали команду взорвать объект, переехать на другое место и ждать дальнейших указаний.

Из леса Добровольский вернулся с чемоданом и вещмешком.

- Что ты так долго, лейтенант? Я уже подумал, не «замочил» ли кто тебя, - принимая чемодан, сказал Юрок. - Тут недавно ночью почтаря из нашего села убили, когда из Семилук возвращался. Сам «Правдивый» приезжал на место происшествия.

- Кто такой «Правдивый»?- насторожено спросил Добровольский.

- Начальник Семилукской милиции, Соломахин. Смотрит всегда строго, глаза у него как рентген, аж в самую душу заглядывают. Ему не соврешь, чуть что не так - «Ты мне байки не рассказывай, говори правду». За это его «Правдивым» и прозвали. Если к нему попал, как ни виляй, все равно расколешься.

За разговором быстро доехали до места. Юрок жил на окраине села. Прежде чем пригласить гостя в дом, он осторожно посмотрел вокруг. Убедившись, что никого нет, он пригласил своего гостя зайти в калитку.

Через небольшой двор они прошли в приземистую деревенскую избу под соломенной крышей. Хозяин зажег семилинейную керосиновую лампу и стал накрывать стол для ужина. Добровольский достал из вещмешка закуску, Юрок поставил на стол самогон, соленую капусту с огурцами.

По первой выпили молча. После второй хозяин захмелел и стал приставать к гостю.

- Слушай, а ты, правда, лейтенант? - допытывался Юрок.

Добровольский не имел права отвечать на этот вопрос, да и не особенно ему было приятно вспоминать, что он в немецкой армии всего–навсего ефрейтор.

- Не задавай глупых вопросов, давай лучше выпьем.

- Лейтенант, - не унимался Юрок, - и орден у тебя тоже липа?

- А ты что, НКВД, допрашиваешь меня? - зло оборвал

Добровольский, молча закурил и пошел спать.

* * *