Главная - Наш город - Люди и годы - Федор Чирков. Городок на Дону

Впервые об огнеупорах я узнал на Астраханской судоверфи, когда учился в школе ФЗО на формовщика. Преподаватель интересно и доходчиво рассказывал об устройстве тепловых агрегатов, особое внимание уделял огнеупорам. Говорил - как будто беседовал с каждым. Громкий приятный голос привлекал внимание к его лекциям. Он был выше среднего роста, худощавый, с простым открытым лицом

- Огнеупоры - пояснял нам Землянский, - не только для вагранки и для сталеплавильной печи, что у вас в литейном цехе; без них не обойтись при производстве тепла, электроэнергии, кирпича, цемента, при выплавке чугуна, стали, коксовании угля, варке эмали и многих других целей в производстве. Если все перечислять, займет много времени и утомит вас.

В годы первой пятилетки появился мой завод, в рабочем поселке под Воронежем, откуда я к вам приехал.

Вместе с заводом рос и Александр Землянский.

Саша пошел учиться, когда школа размещалась в одной комнате деревянного дома барачного типа. В классе было тогда всего двадцать парт. Тогда классы назывались группами, а классные руководители групповодами. Учителя, технички и другие работники в официальных документах значились  «Шкрабами» (школьные работники). Экзамены называли испытанием. Сдавали их каждый год, начиная с четвертого класса.

Лучшим учеником Саша оканчивает неполную среднюю школу. По путевке завода его направляют в Днепропетровский металлургический техникум. С дипломом возвращается в Семилуки.

В октябре 1940 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о Государственных трудовых резервах.

В Указе говорилось: «Ежегодно подготавливать для промышленности государственные трудовые резервы - от 800 тысяч до миллиона человек. Обучать городскую и колхозную молодежь определенным производственным профессиям. В ремесленных, железнодорожных училищах – с двухгодичным, в школах фабрично–заводского обучения - с шестимесячным сроком обучения».

Совету Народных Комиссаров предоставлено право ежегодно призывать (мобилизовывать) от 800 тысяч до миллиона человек городской и колхозной молодежи в возрасте от 14 – 15 лет для обучения в ремесленных, железнодорожных училищах, а в возрасте 16 – 17 лет для обучения в школах фабрично–заводского обучения.

На базе заводского ФЗУ открылось в Семилуках ремесленное училище обучающее  специальностям токаря, слесаря, электрика, столяра.

Много желающих было учиться на токаря. В конце тридцатых годов вышел на экран фильм «Моя любовь», кинокартина имела большую популярность у зрителей, особенно у молодежи. Главный персонаж фильма – токарь-стахановец. Красивый, шикарно одет по тому времени, с хорошим заработком. Парни завидовали, старались подражать ему, девушки влюблялись, пели песню из кинокартины:

Мама, я токаря люблю.
Мама, я за токаря пойду.

Как водится, нашлись и шутники, на свой лад переделали эту песню.

Мама, я доктора люблю,
Мама, я за доктора пойду.
Доктор делает аборты,
Посылает на курорты,
Вот за что я доктора люблю.

Зачисляли в ремесленное училище по повесткам, как в армию, и добровольно. Заводская газета писала: «Добровольно подавших заявление уже имеется 136 человек, из них 8 детей стахановцев».

При поступлении в ремесленное училище проходили медицинскую, мандатную комиссии. Согласно образованию и желанию формировали группы по профессиям.

Учащиеся носили форму, схожую с формой военизированной охраны. Шинель из черного сукна, фуражка, большой кожаный ремень с медной бляшкой и буквами «РУ». Суконная гимнастерка с накладными карманами. Суконные брюки гражданского покроя. На занятия и в столовую ходили строем. При встрече с командиром Красной Армии отдавали честь. Наряду с профессиональными дисциплинами была и строевая подготовка.

После окончания техникума Землянского направили во вновь создаваемое на Семилукском  заводе училище, где он возглавил мандатную комиссию.

Сеня Бавыкин, сын стахановца, первым подал заявление. Сеня выглядел невысоким для своего возраста. Вздернутый курносый нос, живые серые глаза озорного мальчишки. Когда объявили, что он зачислен в группу токарей, запрыгал от радости. Его распирало от гордости и счастья. Прилежность и любовь к профессии Сеня доказал на Урале, в эвакуации. В областной газете был помещен его портрет и текст под портретом:

Несмотря, что ростом мал,
Он три нормы в смену дал

Осенью 1941 года Управление трудовых резервов направило Землянского в Астрахань.

Летом 1942 года фронт приближался к Воронежу. Учитывая близость фронта, областной комитет ВКП(б)) и Воронежский комитет обороны совместно с органами НКВД готовили партизанские отряды для действий во вражеском тылу. Теперь у чекистов, в том числе и Семилукских, стало в два раза больше работы. Им приходилось заниматься не только поимкой лазутчиков, но  и готовить свои разведывательно-диверсионные группы.

Начальник райотдела НКВД майор Сидоров, его заместитель по милиции майор Соломахин и уполномоченный КГБ лейтенант Растопшин теперь каждый день собирались вместе, прикидывали на карте линию фронта. А она неумолимо, день за днем, час за часом приближалась…

Когда все трое находились в кабинете начальника райотдела НКВД, раздался телефонный звонок. Звонил первый секретарь райкома партии Авелев и просил всех срочно зайти к нему. Авелев встретил чекистов с заметным беспокойством.

- Товарищи, не сегодня — завтра могут быть в Семилуках немцы. Только что я получил приказ военного командования, что при осложнении ситуации придется взорвать радиостанцию. Врагу не должно попасть в руки ничего. Ни документов, ни оборудования.

- Ясно, Анатолий Григорьевич, - вставая, сказал Сидоров

- Подождите минуточку. Я сейчас попытаюсь связаться с командиром Латненского истребительного батальона, разобраться, почему не подают вагоны на Семилукский огнеупорный завод. Может, нужна ваша помощь?

Авелев покрутил ручку телефонного аппарата, поднял трубку.

- Алло, станция? Девушка, соедините меня с Латной. -Телефонистка на станции стала вызывать абонента.

- Латная! Латная! С вами будет говорить товарищ Авелев! — В трубке зашипело. Потом она выплюнула:

- Никс ферштейн, фрау!

В разговор вмешался Авелев:

- Алло, Латная! Что за идиотские шутки? Кто у аппарата? — властно спросил он.

- Гутен морген! — последовал ответ, и в трубке раздались оживленная немецкая речь и громкий издевательский хохот.

Авелев шокированный страшной неожиданностью,  какое-то мгновение не мог сказать ни слова. Оправившись от шока, он обратился к дежурившей телефонистке:

- С Латной никого не соединять! Паники не поднимать! Иначе будете отвечать по законам военного времени! Позовите старшую!

- Старшая у телефона, товарищ секретарь.

- Старшая,  Уходить будем последними. Сейчас передайте мою телефонограмму, чтобы на оставшихся предприятиях, в организациях и учреждениях немедленно прекратили работу и по возможности покинули, пока не поздно, Семилуки.

Шум моторов и лязганье гусениц разбудили усталый, мирно спавший поселок Латная. Ворча и ругаясь, обжигальщица Авдотья Климова вошла на улицу. У заводской проходной увидела двух мужчин в незнакомой ей военной форме, говорили на каком-то непонятном языке.

«Наверно, диверсанты», подумала она и пошла в соседний дом к Петру Орехову, бойцу истребительного батальона. В Семилукском районе было два истребительных батальона. Один в Семилуках  командир Сидоров, второй в поселке Латная, состоял из рабочих Латненского шамотного завода, командовал Синявский, начальник пожарной охраны этого предприятия.

Орехов неприветливо встретил посетительницу.

- Трактористы со своими машинами расшумелись, спать не дают, и тебя еще принесло...

- Петро, в поселке диверсанты!

- Ты что, спятила, где?

- В окно посмотри!

Орехов увидел, как эти двое незнакомцев в не нашей военной форме куда-то шли по заводской улице.

Ничего не ответил, быстро оделся и побежал к командиру. Здесь он встретил бойцов батальона.

У всех был один вопрос.

- Что будем делать?

- Прежде всего, - предупредил Синявский, - без паники постараться уйти незаметно из поселка.

- Ты, Петро, скачи в Семилуки и предупреди об опасности.

Черный от пыли, Орехов не обращая внимания на ожидавших в приемной людей,  вбежал в кабинет секретаря райкома.

- Товарищ секретарь, в Латной немцы! - задыхаясь от волнения, выпалил он.

- Кто вы?

- Боец Латненского истребительного батальона, меня послал командир Синявский

- Много немцев?

- Много. - Они вошли в поселок без боя, неожиданно. У них танки.

- Разрешите идти?

- Идите. Передайте командиру: действовать по обстановке.

Многие из латненцев не успели эвакуироваться. По доносу предателя имена патриотов стали известны полевой жандармерии. Долго гитлеровцы разыскивали бойцов истребительного батальона. 30 июля 1942 года они схватили Синявского и пятнадцать бойцов. Все после зверских пыток были расстреляны. Предатель Сазонов, верзила с дряблым  лицом алкоголика  понес суровое наказание. На суде он признался, что принимал участие в расстреле Синявского и бойцов истребительного батальона.

После ухода Орехова Авелев окончательно убедился в опасности.

...Секретарь райкома партии Авелев был высокого роста, с гордой посадкой головы. Глаза смотрели умно и строго. Сколько забот легло на его плечи! Теперь руководимый им район напоминал корабль, потерпевший крушение, и он как капитан должен последним покинуть его, сделать все, что в его силах. Перед ним лежала газета с выступлением по радио Председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина от 3 июля 1941 года.

Он обратил особое внимание в выступлении, где говорилось:

«При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставляя врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставляя противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно, безусловно, уничтожаться.

На занятых врагом территориях нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывая все их мероприятия».

Утром на заводе погасли обжигальные печи, накануне остановили пресса. По распоряжению главного инженера Савкевича все работающие на предприятии были посланы на погрузку...

Главный инженер знал цену огнеупорам, понимал, что от них зависит судьба домен, мартенов, всех оборонных заводов, где металл превращали в оружие, боеприпасы в боевую технику. Учитывали это и гитлеровцы. Уже в начале войны стали бомбить Семилукский завод. До последних дней Семилукцы давали стране огнеупоры.

Измученные бессонной ночью, голодные, подавленные страхом надвигающейся опасности, люди брали огненный кирпич из печей и грузили в вагоны.

В воздухе пахло гарью, дым пожаров заслонял солнце, стало темно, как перед грозой, недалеко что-то ухало и гремело, словно гром. Одни тревожнее других появлялись слухи. Игорь Александрович Савкевич ни на минуту не покидал платформу, где шла погрузка. Присутствие главного инженера ослабляло страх, подбадривало людей. Они рассуждали примерно так: если руководитель завода не уходит, значит, тревожиться нечего, начальству виднее.

Высокий, с интеллигентной обаятельной внешностью, как всегда, собранный и подтянутый, Савкевич появлялся то у одного, то у другого вагона. Не повышая голоса, отдавал распоряжения, торопил с погрузкой. Заводчане уважали его за эрудированность, чуткость и доброту. Многие считали, что ослушаться этого человека — все равно, что совершить что-то противоестественное, безнравственное.

Савкевич понимал: сейчас он подвергает людей большой опасности, но не подавал виду. Из двух зол ему приходилось выбирать одно. Либо прекратить погрузку и распустить людей, либо продолжать работать, чтобы дать металлургам огнеупоры, без которых они не могли произвести материал для оружия и боевой техники.

Еще не успели догрузить последний вагон, как фашистские артиллеристы открыли по заводу огонь. Люди кинулись к проходной.

Савкевич, как обычно, вынул пачку «Казбека», постучал мундштуком папиросы о коробку, закурил и, не повышая голоса, делая вид, что ничего страшного не произошло, спокойно сказал:

- Прошу добровольцев остаться и догрузить вагоны.

- Коммунисты остаются, — сказала прессовщица Варвара Семеновна Клепикова. Месяц назад ее приняли кандидатом в члены ВКП(б). К коммунистам присоединились комсомольцы и беспартийные. Когда положили последний кирпич в вагон, закрыли дверь, снаряды уже рвались совсем рядом, были убитые и раненые. С немецкого наблюдательного пункта, видимо, заметили дым паровоза и сосредоточили по нему огонь.

Савкевич стал уже думать, что зря затеял погрузку и поступил опрометчиво. Теперь он не отправит огнеупоры и только зря погубит жизни людей.

- Товарищ главный инженер, — Савкевич услышал за спиной знакомый голос и повернулся. Перед ним стоял мастер третьего цеха, по его грязной, худой, заросшей щетиной щеке сочилась кровь.

- Вы ранены?

- Пустяки, немного зацепило. Да не об этом у меня разговор. Вон, видите, бочки с соляркой у тупика?

- Ну и что?

- Давайте подожжем их. Сделаем дымовую завесу. Мы так в гражданскую один раз от беляков уходили. Савкевич согласился. Зажгли солярку. Густой, вязкий, черный, как смола, дым повалил от тупика, постепенно окутывая большое пространство. Немцы подумали, что цель поражена и прекратили огонь. Так, под прикрытием дымовой завесы, были выведены с завода люди, незамеченным ушел состав с огнеупорами.

Савкевич вместе с директором и другими руководителями последними из заводчан покинули Семилуки, когда к поселку уже приближались вражеские танки.

Неизгладимым в памяти был этот день 4 июля 1942 года для энергетика завода Алексея Михайловича Водопьянова. Вот что он поведал о тех событиях:

«Семья моя состояла тогда из пяти человек: я, жена, мать-старушка и двое сыновей - двух лет и пяти месяцев. Об эвакуации на автомашинах (а их тогда на заводе было две полуторки) говорить не приходилось. Поэтому пришлось бежать на конный двор. Оттуда я привел кое-как сколоченную повозку с лошадью. Тут прибежал Игорь Александрович Савкевич и крикнул: «Бросай собираться, в Ендовище прорвались немцы, дорога отрезана». Дом, где жил я с семьёй и семья Савкевича, находился в районе насосной станции, на берегу Дона. Нельзя было терять ни минуты, и мы, с болью в сердце, распрощавшись с семьями, бросились к Дону. К нам тут же присоединились начальник насосной станции Малюгин и заведующий центральным складом Мельник с сыном. Мы хотели переправиться на ту сторону на лодке, принадлежавшей Малюгину, но у самой воды нас остановил окрик с той стороны: «Переправа запрещена. Буду стрелять!».

И мы побежали к железнодорожному мосту. На середине моста стоял наш танк, а около него суетились красноармейцы.

Паром стоял на середине реки, ближе к тому берегу. А на склоне возвышенности между Дачей и крайними домами села Девицы стояло пять или шесть немецких танков. Что делать?

И тут к железнодорожному переезду подъехали две пожарные машины. На одной из них размещалась семья начальника пожарной охраны Егорова, на другой - семья секретаря парткома Федосова. Увидев танки, пожарные разбежались, а мы заняли их места и двинулись к понтонной переправе. Как нам удалось прорваться, уму непостижимо, но через мост мы проскочили вместе с нашей зенитной батареей и поехали в сторону Воронежа.

Вернувшись из райкома партии, заместитель начальника районного отдела НКВД Соломахин стал звонить на радиостанцию посланным еще вчера саперам, чтобы они подготовили все к взрыву. Но не дозвонился.

- На линии обрыв, - ответила дежурная телефонистка.

К счастью, автомашина милиции находилась во дворе.

Соломахин взял с собой командира взвода истребительного батальона, двух бойцов и, сев в полуторку, поехал с ними на радиостанцию.

На перекрестке их встретила Варвара Семеновна. Она так внезапно бросилась к автомашине, что шофер еле затормозил.

- Тебе что, жить надоело? - зло выругался он.

Соломахин сразу узнал Клепикову, ее муж до ухода на фронт работал в НКВД.

- Что случилось, Варвара?

- Эшелон с огнеупорами не выпускают, - задыхаясь, выпалила она.

- Кто не выпускает?

- Какой-то младший лейтенант, говорит, будто немцы мост захватили.

- Сейчас разберемся.

Вражеский парашютист, переодетый в форму советского командира, увидев приближающуюся автомашину с бойцами, скрылся в посадках.

- Ушел, гад, - с досадой сказал Соломахин, - наверняка он телефонные провода перерезал.

Полуторка подъехала к составу, который начал уже сдавать назад. Соломахин вскочил на подножку паровоза, подал машинисту знак остановиться. Затем приказал командиру взвода истребительного батальона и двум бойцам сесть на паровоз и сопровождать эшелон до станции Подклетное.

Несколько минут Соломахин смотрел вслед уходящему составу. Громыхая на стыках, поезд скрылся в металлических пролетах моста. Проводив взглядом состав, он открыл дверцу кабины, только хотел сесть, но его позвал шофер, который стоял в кузове и смотрел в сторону реки Девицы.

- Товарищ майор, какие-то танки появились у дачи Башкирцева.

- Интересно, что это за танки, - ответил Соломахин и полез в кузов.

Он увидел, как на опушку леса, не спеша, один за другим медленно выползали стальные громадины с черными крестами на боку. Затем они остановились и развернутым строем свободно двинулись к Дону.

- Это немцы, скорее гони на радиостанцию, - услышал приказ шофер.

Через мгновение они уже оба сидели в кабине, шофер до отказа нажимал на акселератор. Старенький грузовик ГАЗ-АА весь дребезжал и дергался, словно в конвульсиях, гляди того рассыплется от быстрой езды и тряски по кочковатым грунтовым дорогам проулков и улиц поселка. За околицей дорога круто пошла вверх, полуторка тяжело преодолела подъем, выехала к мачтам, окруженным проволочными заборами и остановилась. Соломахин направился к станции.

Отсюда, с высоты, хорошо просматривались Семилуки и железнодорожный мост через Дон. Зрелище было не из приятных: в поселке горели дома, у моста рвались снаряды, поднимая огромные столбы брызг на водяной глади. Весь персонал радиостанции находился на месте. С вечера они демонтировали оборудование и ждали автомашины.

Увидев полуторку, работники станции обрадовались, подумав, что она приехала за ними.

Начальник радиостанции отдал распоряжение грузиться, но его остановил Соломахин.

- Отставить, вывозить ничего не будем. Поздно. Заносите все в помещение и все до одного как можно скорее уходите. Станцию будем взрывать.

- Федор Семенович, а где саперы?

- Только что пошли к Дону, - Соломахин побежал к полуторке, встал на подножку.

- Езжай по дороге к Дону, надо вернуть саперов.

Через несколько минут грузовик догнал четырех бойцов, быстро идущих гуськом по обочине.

Проехав немного вперед, автомашина остановилась. Соломахин спрыгнул на дорогу. Он  преградил путь идущим.

- Стойте!- скомандовал он.

Бойцы остановились. Тот, что шел первым, не отдавая чести, развязно подошел к Соломахину.

- В чем дело, майор?

- Где старший?

- Ещё утром драпанул. Присоединяйся к нам, пока фрицы за жабры не взяли. У нас лодка есть.

- Почему без приказа покинули станцию? - Срывая голос, закричал Соломахин, одновременно расстегивая кобуру. Расстреляю на месте каждого, кто посмеет хоть шаг сделать вперед.

- Не пугай, майор, мы уже пуганые, иди лучше стреляй во фрицев, покажи им там свою храбрость. Пошли, ребята, пока лодку еще не угнали, - сказал сапер, нагловато улыбнулся и, не оглядываясь, зашагал по дороге.

От сильного волнения и гнева у Соломахина дрожала рука, и он промахнулся. Пуля просвистела над головой уходящего сапера. Звук выстрела как предупреждающий голос смерти, заставил остановиться.  Бледный, с опущенный головой, сапер поплелся к автомашине. Остальные без приказа полезли в кузов полуторки.

Когда все сели, сдерживая гнев, Соломахин спросил:

- Где взрывчатка?

- На радиостанции, где же еще ей быть, мы ее закопали, чтобы немцы не нашли, - ответил басом широколицый, с добродушным лицом, богатырского телосложения сапер.

- Ваша фамилия? - обратился к нему Соломахин.

- Рядовой Свиридов, товарищ майор.

- Будете старшим, Свиридов.

- Есть быть старшим.

- Втроем управитесь?

- Управимся.

- Тогда пошлите одного к лодке, пусть дожидается.

Свиридов обвел глазами стоящих в кузове красноармейцев и остановился на совсем молодом бойце, внешний вид у него был, какой бывает у новобранцев, неприспособленных к воинской службе. Ремень гимнастерки повис на животе, обмотки на ногах сморщились, как гармошка.

- Рядовой Ситников, приведите себя в порядок и быстро к лодке, держите ее до нашего прихода.

Как обычно, после бури бывает затишье, так и у Соломахина с саперами после конфликта наступило перемирие. Саперы поняли, что они нарушили присягу и теперь хотели загладить свою вину. Работали споро. За каких-нибудь полчаса было все закончено, оставшийся сапер привел в действие взрыватель. Когда Соломахин садился вместе с бойцами в лодку, густое темно-серое облако окутало радиостанцию. Сам взрыв прогремел слабо, его заглушили звуки артиллерийских орудий, уханье рвущихся бомб…

Самолеты с крестами сбрасывали тяжелые бомбы, от которых на земле рождались черные ураганы, огненные смерчи, и они сжигали, сметали маленький поселок, выросший незадолго до войны.

Если бы не эта война, поселок жил бы обычной летней жизнью. На пляже загорали бы и играли в волейбол. В скверах, на скамейках, сидели бы бабушки, кто с вязанием, кто с романами Тургенева или Толстого. А из детских колясок выглядывали бы на солнце, небо и цветы ясные, еще не смышленые глазенки.

На рассвете к Дону поползли фашистские танки. В сторону поселка полетели снаряды и мины. И дома, роняя из окон стекла, словно слезы из умирающих глаз, разваливались. Под грудами раскаленных кирпичей и балок погибало все живое.

Последними уходили из Семилук девушки - телефонистки районного узла связи. Уже совсем были рядом немцы, но они не покидали почту. Стучали телеграфные аппараты. Не умолкая, трещали телефоны. Вот-вот в поселок должны ворваться вражеские мотоциклисты.

Связисты поджигают почту, уничтожают телеграф.

- Мы еще вернемся, - говорили девчата родным сожженным улицам.

Шли ожесточенные бои за Воронеж. Захвату семилукского железнодорожного моста через реку Дон гитлеровское командование придавало большое значение, он обеспечивал переправу танков, бронепоездов и другой военной техники. Более двух суток воины 232-й стрелковой дивизии отражали натиск значительно превосходящих сил противника, сорвав его планы сходу захватить мост. И все же угрозу захвата предотвратить не удалось, особенно после того, как противник форсировал Дон в районе Малышево. В этой сложной обстановке было принято единственно правильное решение - мост взорвать.

Выполнение этой сложной и ответственной боевой задачи было приказано осуществить командиру взвода саперов младшему лейтенанту Максиму Карелину. В разведку он отправился один. Приблизившись к мосту, Карелин увидел горящие железнодорожные вагоны. Строчили пулеметы и автоматы. Дважды он пытался взобраться на мост и дважды отползал назад. Солнце клонилось к закату. Наконец Карелин взобрался на мост. Здесь он наметил план действия.

Возвратившись из разведки, Карелин быстро собрал своих саперов и красноармейцев группы поддержки, изложил им обстановку. И они отправились на выполнение боевого задания, захватив с собой довольно солидный груз взрывчатки.

Когда вся работа была закончена, подключили провода и по магистральным проходам начали отползать назад, к берегу.

Вскоре раздался взрыв большой силы. Обрушились проезжие и опорные балки. Тут же на взорванный мост был направлен горящий железнодорожный состав, находившийся на разъезде Подклетное. Так временно был прегражден путь на Воронеж.

Наступила осень, немцы восстановили мост. По нему могли проходить не только железнодорожные составы, но и весь другой транспорт. Сделали на мосту деревянный настил и теперь легко ходили танки и машины. В условиях сложившейся обстановки, которая была чревата тяжелыми последствиями для войск Воронежского фронта, Семилукская переправа приобрела большое, едва ли не стратегическое значение. Перед авиацией фронта была поставлена задача, всеми способами воспрепятствовать ее функционированию, взорвать мост с воздуха. Но для выполнения поставленной задачи ВВС фронта не имели бомбардировщиков, способных сбросить на мост бомбы весом 500- 1000 килограммов. Но, как говорится, на нет и суда нет. Пришлось довольствоваться тем, что было. В числе боевых соединений ВВС Воронежского фронта была 208-я авиадивизия, в состав которой входил и 719-й ночной бомбардировочный полк, стоящий в селе Верхняя Тишанка.

27 октября 1942 года прилетел командир 208-й авиационной дивизии полковник Котляр. Коренастый, с острым взглядом,  чем-то напоминающим Чкалова. Котляр в само деле был представителем поколения летчиков чкаловских времен, советских авиаторов - могучего, гордого племени, покоривших полюс, совершивших дальние и сверхдальние перелёты. Таких командиров любили, им верили.

На опушке леса был выстроен весь летный состав полка. Котляр лично поставил задачу- с наступлением темноты все самолеты вылетают к железнодорожному мосту. Заход на цель с запада. Высота сбрасывания бомб - минимальная, интервал между самолетами - одна минута…

Было указано точное время выхода на цель. Каждый экипаж должен сбросить бомбовый груз не раньше и не позже, не отстать и не опередить. В условиях дня это сделать не так трудно. Но ночью если бы даже цель была прикрыта средствами зенитной батареи врага, любая ошибка в расчете времени могла бы привести к тому, что какой-нибудь самолет угодил бы под взрывы бомб впереди летящего самолета... Котляр объяснил: «Пока светло, до линии фонта будете лететь цепочкой, попарно, а там разойдётесь на заданный интервал. На мост будете делать заход со стации Латная. Она - важный наблюдательный пункт»

При подходе самолеты начали обстреливаться зенитками. Маневрировать, менять скорость, находясь на боевом курсе, они уже не имели права. Теряя высоту, мчались на мост, приближаясь к зоне артиллерийского огня, который с каждой секундой становился все сильнее.

- Ну, Толик, держись, - крикнул Алексей Атаманов своему напарнику Старицыну. Мост под нами, бросаю...

Через несколько минут раздался взрыв наших бомб, и взрывная волна докатилась до них, обдавая непривычным запахом гари. Только теперь обратили внимание, что вокруг несутся трассы зенитных снарядов, которые взрываются где-то выше. Командир Котляр был прав: только на малой высоте можно было прорваться к мосту и осуществить сбрасывание бомб точно по цели.

Вскоре самолеты приземлились, никто из личного состава не пострадал. Правда, старшему лейтенанту Николаю Сокольскому пришлось сажать свой самолет на одно колесо. Второе было сбито. А вот летчик Михаил Федоров попал тогда в еще более сложную ситуацию. Приземлился хорошо. Когда вышел из кабины, остановился как вкопанный, и стоит. «В чем дело?» - спрашивают у него. «Да вот, глядите», - отвечает он и показывает на кабину.

Кабина самолета прошита насквозь. Снаряд прошел, не разорвавшись. С одного борта влетел, с другого вылетел. Как раз над головой пилота. «Ну и ну», - удивились летчики. По данным нашей разведки, полученным на следующий день, движение через Семилукский мост было прервано. Летчики получили благодарность от Котляра, а затем и от командующего ВВС Воронежского фронта генерала Красовского.

Полностью овладеть Воронежем фашисты так и не смогли. В Сталинграде шли уличные бои. Здесь война застала моего младшего брата Михаила.

Михаил и его товарищи, студенты речного техникума, проходили практику на буксирном пароходе «Никита Хрущев». Горьковенко, Самохвалов и он были неразлучными друзьями. Начитавшись Дюма, воображали себя мушкетерами. Часто повторяли, собираясь вместе: "Один за всех, все за одного". За остроумные проделки Самохвалова в техникуме прозвали Швейком. Внешностью он чем-то походил на бравого солдата Швейку. Круглолицый, с мясистыми щеками; его добрые, с лукавинкой глаза светились радостью. «Я не красавец, - говорил он, - но девушкам во мне что-то нравится».

Сразу трем избранницам назначал свидание в одном и том же месте, в одно и то же время. Спрятавшись где-нибудь рядом, с друзьями наблюдал, как выкручивались его знакомые, задавая друг другу вопросы: «Зачем ты сюда пришла?» Ситуация выглядела смешной - это забавляло наблюдателей.

В Сталинграде буксир оставили в городе для перевозки раненых. Фронтовики говорили: легче два раза сходить в атаку,  чем один раз переплыть Волгу.

Рассеивалась предутренняя темнота. Приближался тревожный рассвет, с ним появлялась вражеская авиация. На берегу суетились люди, слышались приглушенные голоса: «Поторапливайтесь, ребята... Осторожнее несите этого, ему вчера только сделали операцию».

Плашкоут покачивался на зыбких волнах. На него грузились ходячие раненые. Капитан стоял около рубки, с тревогой смотрел на небо. Изможденное лицо, две тяжелые складки между бровями, небольшой, резко очерченный рот придавали ему суровое выражение.

Отправку судна задерживали, кого-то ждали. Когда совсем рассвело, буксир с плашкоутом стал отплывать от берега.

- Слава Богу! - облегченно вздохнул капитан.

- Уже немного осталось, - согласился морячек – рулевой.

Он был крепкого телосложения, с озорным  взглядом. Из-под расстегнутой гимнастерки виднелась тельняшка. Его сняли с передовой и направили на судно вместо убитого два дня назад рулевого. Приказ идти в бой на Сталинградские улицы морячек принял как должное. Никак не мог смириться с необходимостью носить обмундирование пехотинца. Тельняшка помогала ему сохранять вошедшую в кровь традицию.

Водная гладь, залитая солнечным светом, настраивала на безмятежное созерцание. Неожиданно гулко на берегу застучали зенитки. По воде звуки распространялись особенно резко, казалось, что зенитки бьют где-то совсем рядом. Высоко в небе цепочкой шли вражеские самолеты. Один самолет сорвался в пике, за ним другой, третий… Нудный и тягучий визг, переходящий в вой- взрыв- столб воды. Осколки выбили стекла в рубке. Замертво упал рулевой, его заменил подбежавший Самохвалов.

Осколками второй бомбы был убит капитан и тяжело ранен Самохвалов. Судно осталось без управления, стало дрейфовать. Это заметили Михаил и Горьковенко. Они знали, что теперь судьба раненых находится в их руках. Пулей влетели в рубку. Михаил встал на место капитана, Горьковенко силой оторвал от штурвала истекавшего кровью Самохвалова. Четко подавал команды Михаил, уверенно вел судно к берегу. Некоторые навыки судовождения он приобрел, когда отец его был капитаном. Целыми днями просиживал в рубке, дублировал команды отца. Выучил их, как таблицу умножения. Благополучно буксир пришвартовался к берегу. В залитую кровью рубку пришла медсестра, пыталась помочь Самохвалову, но было уже поздно. Молча, она стояла над бездыханным телом мальчишки, глаза ее опухли и словно таяли, стекая крупными каплями слез. Как только самолеты скрылись, гитлеровцы открыли ураганный артиллерийский огнь. Немецкие снаряды пробили несколько баков с нефтью. Огонь забушевал и заволок овраг, метнулся к реке, завихрился на воде исполинскими языками. Горела Волга.

В дыму задыхалась Волга.
Плес от разрывов стонал.
Сраженный смертельно осколком,
Мальчишка не бросил штурвал.

Пришел начальник порта, приказал немедленно отправить ребят домой.

Михаил долго не мог забыть этот день. Жестокая память не давала уснуть. Как только сон обволакивал сознание, являлось видение: залитая кровью рубка, умирающий за штурвалом Самохвалов. Не знал, как и куда от памяти скрыться.

***