Главная - Наш город - Люди и годы - Федор Чирков. Городок на Дону

В Сталинград я попал зимой…

В теплушке было темно и неуютно. От заиндевелых стен несло промозглой стужей. Эшелон вез молодых, только что призванных в армию семнадцатилетних пацанов, на большую войну. Сколько их, безусых, не вернется…

Поезд шел неровно - то несся как ветер мимо станций, то еле полз и останавливался у каждого столба.

У железной печки новобранцы резались в карты. Игру затеяли бывалые - те, по ком, как говорят в народе, плакала тюрьма. Банковал Кардаш - парень плечистый невысокого роста, с хитрыми, бегающими глазками.

Из его рта, когда надо и не надо сыпались блатные словечки - знал он их великое множество, козырял этим перед остальными.

Прислуживал ему, «шестерил» широколицый, неряшливо одетый Деревня. После каждой реплики Деревня угодливо улыбался и восклицал «Во даёт Кардаш!

Остальные игроки помалкивали.

Поезд на ходу вдруг резко дернулся, замедлил движение и скоро остановился.

Двери вагона распахнулись. В клубах морозного воздуха появился сопровождающий нас лейтенант. Деревня зыркнул на игроков: «Атас». Картежники тут же спрятали карты.

Кардаш подвинулся у печки.

- Садись, лейтенант, покури, согрейся. Протянул пачку «Беломора». Лейтенант неторопливо, но решительно подошел к Кардашу. Взял у него папиросы и выбросил в дверь. Заорал:

- Встать, с командиром разговариваешь!

Первым с испуганным лицом вскочил Деревня, за ним, ухмыляясь, не спеша поднялся Кардаш.

- Где вещмешок, который вы украли в соседнем вагоне?!- спросил лейтенант, переводя строгий взгляд с одного на другого.

Плутоватые глаза Кардаша забегали из стороны в сторону.

- Какие мешки, лейтенант? Чего чужие дела на нас вешаешь? Кардаша поддержали другие картежники.

- Ничего они не брали!

- Мы все время тут были. Никто из вагона не выходил.

- Чего-то путаешь, лейтенант!

Лейтенант, несмотря на свою молодость, был не из робких.

- Молчать! – приказал он.- Встать и по своим местам. Выполняйте!

Компания с недовольным видом разбрелась по углам теплушки.

Паровоз прогудел сипло простуженным голосом, вагоны дернулись с места, мёрзло проскрипели колесные пары.

Лейтенант не уходил, дверь по- прежнему была открыта.

Кардаш шагнул было в сторону, сказал Деревне;

- Айда на нары, а тут дубу дашь.

- К двери! Приказал лейтенант. Оба!

Кардаш оглянулся на новобранцев, ища поддержки.

- На выход! - повторил лейтенант.

- Да пошел ты!- огрызнулся Кардаш, - поезд-то идет.

Лейтенант схватился за кобуру.

- Выполнять!

Кардаш и Деревня, побледневшие, в растерянности стояли у раскрытой двери. Поезд уже заметно прибавлял ход.

- Вы, гады, приносите своим же не меньше горя, чем фашисты! - не унимался лейтенант. – Будь моя воля, я бы вас ставил к стенке без суда и следствия.

Считаю до пяти: или вы вернете краденое, или сейчас порешу как дезертиров при попытке к бегству. Ну!... Раз… Два... Три...

Все мы в теплушке остолбенели от страха. В лице лейтенанта были гнев и решимость исполнить объявленное наказание... Никто теперь не сомневался - после слова «пять» командир наш выстрелит, и Кардаш с Деревней (Деревенских- такая была у парня фамилия) с простреленными головами вывалятся из вагона. Уверенности в этом нам придала история, которую лейтенант рассказывал нам перед погрузкой в эшелон: он ездил за пополнением в Астрахань, виделся там с женой, и она, мать двух малолетних детей, с отчаянием и слезами на глазах рассказывала, что у нее украли продовольственные карточки, и теперь ей нечем кормить детей. Лейтенант отдал ей весь месячный запас еды, свой паёк и теперь ехал впроголодь, злой и решительный.

Кардаш дрогнул.

- Деревня, кому сидор отдал на прополь? - буркнул он, глядя на подельника.

- Отставить воровской жаргон! - сейчас же вмешался лейтенант. - Здесь армия, а не зона.

Быстро сориентировался и Деревенских.

- Сидор у Крикуна, то есть у Пантелеева, - сказал он.

Пантелеев вылез из своего угла с вещмешком, положил его у ног лейтенанта.

- Вот так, - смягчился тот. - А теперь, Деревенских, закройте дверь. На следующей станции, когда поезд остановится, отнесите мешок туда, где вы его взяли. Понятно? И не дай Бог, если услышу еще что–нибудь подобное.

Он спрятал наган в кобуру. Продолжал:

- Насчет игры в карты… Карты собрать и сдать старшему по вагону. Кто здесь старший?

Из новобранцев, притихших в углу, выдвинулся высокий остроносый парень в накинутом на плечи полушубке. Доложил неумело, негромким голосом:

- Старший по вагону призывник Набилкин.

- Размазня вы, а не старший! - отчеканил лейтенант.

- Воинский вагон в воровскую «малину» превратили. Вещи у других воруют, в карты играют. Выражаются по блатному... Отстраняю вас, Набилкин.

- Так. - Он оглядел притихший вагон. Взгляд его остановился на широкоплечем рослом парне. Волевое лицо, кубанка, строгие глаза придавали парню вполне командирский вид.

- Ваша фамилия?

- Призывник Загреков, - доложил парень.

- Назначаю вас старшим по вагону, Загреков.

- Есть!

- Всем остальным выполнять его указания, - завершил назначение лейтенант. - И чтобы у печки, кроме дневальных, никого не было. И карт чтобы я больше не видел. Все понятно?

- Так точно!

- Понятно, товарищ лейтенант!

Новобранцы повеселели. И в теплушке, кажется, стало теплее. Хотя только что была нараспашку открыта дверь, и холод шустро забрался в самые отдаленные углы.

Выгрузились ночью в голой заснеженной степи и, построившись, двинулись к пересыльному пункту, который находился на левом берегу Волги под Сталинградом.

Пересыльный пункт жил по странному распорядку: днем здесь царила ночная тишина, все спали. С наступлением сумерек начиналась бурная жизнь: бегали посыльные, раздавались команды, кого-то строили, перестраивали, кого-то распекали. Потом новенькие, только что переодетые в солдатские шинели колонны уходили в морозную ночь. Скрипел снег под тяжестью солдатских ботинок сотен и сотен ног. Стояли в те дни тридцатиградусные морозы.

Нас помыли, тоже переодели. Стриженные наголо, смешные, мы с трудом угадывали друг друга. В больших, не по росту, шинелях и в буденовках с башлыками, в ботинках с обмотками - мы чувствовали себя неуклюжими, неповоротливыми. Как воевать?!

Лейтенант, сопровождающий  в поезде, должен был доставить нас в подразделение на передовую. В полночь раздалась команда:

- Выходи строиться!

Мы торопливо выскочили из землянок, построились в колонну по четыре, тронулись в путь.

Мороз ночью еще лютее. Чтобы не обморозить ноги, нам было приказано сначала обернуть их газетой, а потом уже портянками.

Скрипит под ногами снег. Пар вырывается изо рта. Белая степь. Над головой - нарождающийся месяц.

Поначалу шли бодро. Потом колонна растянулась и многие стали отставать.

Лейтенант нервничал, то и дело поглядывал на часы.

- Шире шаг. Подтянись! - командовал он.

Но команды его действовали слабо, идти в мороз быстро не получалось, многие чувствовали, что сил не хватает.

Лейтенант вынужден был остановить колонну, дать новобранцам отдых.

Не привыкшие к таким дальним переходам, они сейчас же повалились на снег.

Это было опасно – можно простудиться.

- Не ложиться! - сейчас же подал команду лейтенант - Отдыхать сидя.

Полчаса прошли для них как пять минут.

Поднялись. Колонну перестроили. Слабых поставили в середину, а кто покрепче, посильнее, тех поставили в голову и в замыкающие.

С каждым шагом колонна все прибавляла и прибавляла ход... Надо было спешить - до рассвета оставалось немного времени.

Наконец спустились на лед.

- Волга? – спросил кто-то.

- До Волги еще топать, - подал голос лейтенант. - Это пока что Царица… Шире шаг, гренадеры! Веселее! Ну!

Теперь мы шли еще быстрее. Все тревожнее становилось на душе, неизвестность пугала, ледяным обручем сжимала наши мальчишеские сердца. Что нас ждет впереди? Уже утром... Что, сразу в бой?

- Разобраться по два! Увеличить интервал, - раздалась команда.

Сталинград. Теперь уже отчетливее, все яснее слышались звуки боя... Морозный воздух вдруг разрезал сухой рев самолета. В небе засуетились белые лучи прожекторов, стучали зенитки… Мы невольно остановились, искали глазами самолет – не над нами ли он? Не обрушит на нас бомбы или пулеметный огонь?

- Не останавливаться! – крикнул лейтенант. – Бегом, марш!

И вот уже лед Волги. Ноги скользят, плохо слушаются.

А рев самолета все ближе. Остервенело бьют зенитки. Где-то рядом упала бомба, ребят окатило холодной водой.

Откуда только взялись новые силы. Теперь ясно было и без команды - надо бежать что есть духу. Спасение на том берегу.

Скорее! Скорее! Только бы убежать со льда Волги, только бы не оказаться в разорванной взрывом полынье. Вперед! Только вперед!

Взобравшись по крутому берегу наверх, у каких–то разбитых домов переводили дух. Лейтенант снова разрешил нам отдохнуть, опасность была позади. Гул самолета стих, стихли и зенитки. Погасли прожекторы.

- Да, вовремя мы перебежали, - сказал Коля Сычёв, мой друг, с которым мы оба работали на судоверфи электриками. Чуть-чуть, и нырнули бы ракам на обед.

- Да, бегать вы уже научились, - усмехнулся лейтенант. И это, кстати, хорошо, ноги иногда могут выручить. Но на войне убегать от врага не положено.

Он помолчал.

- Проморгали зенитчики бомбардировщика. Досталось от него нашим ребятам, пехоте. Вчера две команды из нашего эшелона ушли к генералу Родимцеву.

Лейтенант оказался прав. Уже потом, в сорок четвертом, Деревенских в госпитале рассказывал, что мало кто остался в живых из тех двух команд, узнал это он от других солдат.

Да и сам он, уже в других обстоятельствах, но очень похожих, еле уберегся от смерти.

- Только пришли в часть, еще писарь не успел на довольствие поставить, а роте уже приказ: отбить у фрицев дом…

Один из разрушенных Сталинградских домов, считай - развалины, рота наша отбила. Но полегли почти все. И, прежде всего - новички, те, вместе с кем мы шагали в ту морозную ночь по заснеженной степи, семнадцатилетние...

В сводках Совинформбюро скупо сообщалось о битвах на Волге: «В Сталинграде идут бои по уничтожению окруженной группировки противника...» Что-либо понять в этих сводках было трудно, если сам не участвовал в боях, если не был на передовой.

Воздух в городе был пропитан кровью. Трупы наших бойцов и фашистов, выброшенные смертью, валялись, как отслужившие свой срок ненужные манекены. Разбросанные ветром немецкие листовки: «Гитлер  растягивая меха гармошки поет «Широка страна моя большая, Сталин  играет на балалайке подпевает: «Последний нынешний денечек». На улицах шли жестокие бои за каждый дом. Атаки чередовались с контратаками. Наш зенитный артиллерийский полк прикрывал воинов от вражеской авиации.

В своей книге "Сражения века" маршал Советского Союза Чуйков писал: "Зенитчики показали себя мужественными и стойкими воинами. Зенитчик не может видеть врага. Он смотрит в глаза летающей смерти"

Когда мы пришли на позицию, услышали звуки «тыртыр».

- Это наши милые ведьмы возвращаются с задания, - пояснил сопровождающий нас лейтенант.

- Среди них, наверное, и моя Наташа - с глубокой задумчивостью произнес Коля Сычёв.

Потом спросил:

- Зубарев, у тебя есть девушка?

- Нет, - ответил я.

- А вот моя.- И показал мне фотографию.

С фото смотрели ясные девичьи глаза. Тугая черная коса спускалась по левому плечу, свидетельствовала о ее целомудрии, русской красоте и здоровье.

О чем мечтала Наташа, когда фотографировалась? Наверное, о счастливой юности, о милом человеке, о радости материнства…

Но война неожиданно ворвалась в ее судьбу. Она, как настоящая патриотка, комсомолка, не задумываясь пошла на фронт, Закончила авиационное училище, стала летчицей.

В последнем письме мать сообщала Коле: на отца получила похоронку, Наташа воюет в Сталинграде.

Фронтовики восхищались смелостью и боевым мастерством летчиц, бесстрашно действующих на передовой.

Немцы называли их «ночными ведьмами», «рус-фанера».

... Ночь. Темень, хоть глаз коли. Фронтовая полоса живет стрекотом автоматных и пулеметных очередей, уханьем мин и снарядов, сверканием разноцветных нитей, трассирующих пуль. По небу лениво шарят прожекторы, то тут, то там вспыхивают ослепительные ракеты.  Среди  этих звуков вдруг слышится «тыртыр»... Это голос приближающегося ночного бомбардировщика, а по-простецки тихоходного «кукурузника». За километр до передовой звук умолкает - это летчица выключила мотор и бесшумно планирует над окопами фашистов, развешивая осветительные ракеты. Они медленно опускаются над передним краем, высвечивая притаившихся в окопах гитлеровцев.

Вот тут и начинается самое страшное. На вражеские головы сыплются десятки, сотни мелких осколочных бомб. Ослепленные ярким светом «фонарей», немцы не видят нашего самолета, стреляют наугад. А через десяток минут в нашем расположении снова послышались «тыр - тыр...» - это благополучно возвращается после бомбежек переднего края фашистов наш «кукурузник». И так всю ночь, не давая фрицам ни сна, ни отдыха. Вот на таком тихоходе летала Наташа Лукина.

Коля и Наташа жили на одной улице. Наташа работала на  заводе красного кирпича.  Коля учился в ФЗО. Он выходил из дома пораньше, делал крюк, чтобы пройти мимо дома Наташи. Сладкая нега овладевала им при встрече с ней. Томным влюбленным взглядом смотрел на нее, не осмеливался подойти. Наташа была старше на три года, влюбленность подростка не принимала всерьез.

Когда  Лукина по ходатайству Воронежского аэроклуба была направлена в военное авиационное училище. Перед отъездом Коля решил поговорить с ней. Наташа слушала, смеясь, его наивные признания, самодовольно смотрела в его робкие тревожные глаза... На прощанье сказала:

- Кончится война, будем живы, ты подрастешь. Тогда и поговорим о любви, если не передумаешь. И тогда может тебе, моему застенчивому птенчику любовь свою отдам.

Подарила Коле свою фотографию.

После окончание ФЗО Колю направили в Астрахань.

…На батарее  встретили новичков, что называется, с распростертыми объятиями. Зенитчики несли большие потери, их изматывали бесконечные налеты гитлеровской авиации, которая стремилась помочь своим в окруженном городе.

Нас, вновь прибывших и уже воевавших бойцов, собрали в большой землянке, стали знакомить с приказом Сталина «Ни шагу назад!», главный смысл которого был в том, что никто не имел право отступить со своих боевых позиций. Уважительной причиной считалась одна - смерть.

До сих пор помню, какое сильное впечатление произвел на меня этот приказ. Вдруг понял, всей кожей ощутил, что та прошлая, мирная жизнь позади, что я – мужчина, защитник Родины и что, действительно, назад пути нет.

Слушал рассказы тех, кто уже воевал с первых дней войны, кто бился с фашистами насмерть, защищая Сталинград, кто из тех же зениток бил не только по самолетам, но и по танкам.

Были среди этих скромных героев и девушки.

Очевидец событий тех дней, бывший командующий Сталинградским фронтом А. И. Ерёменко впоследствии писал: »Тогда  зенитчики, которые прикрывали город, рабочие Тракторного и «Красного Октября», других заводов, строившие баррикады, приняли на себя первый удар. Рабочий класс, герои-зенитчики все же выстояли в этом аду, отбили первый страшный натиск и выиграли драгоценнейшее время – мы подтянули войска»

На другой день начались занятия не по строевой подготовке, как обычно с первых дней в армии. Этого не позволяла фронтовая обстановка. Те из нас, кто попал в огневой взвод, изучали материальную часть, тренировались у орудий, имитируя боевую стрельбу: подносили снаряды, заряжали, выполняли команды командиров орудий.

Мы с Сычёвым, как бывшие электрики, попали в связисты, осваивали их науку. Надо сказать, давалась она нам легко, знания, приобретенные в мирной жизни, пригодились.

Батарея стояла на пустыре. Морозы не ослабевали, снега было много и мы, вновь прибывшие, занимались на первых порах хозяйственными работами. Строили из снежных блоков орудийные дворики, различные подсобные помещения. В караул нас не посылали, так как мы еще не приняли присягу.

Воды поблизости не было, приходилось растапливать снег, снабжать водой кухню.

Была проблема и с топливом, дровами. Опять же мы, молодые и не обстрелянные, после завтрака с пилами и топорами отправлялись на поиски дров.

Не могу не сказать и об одном потрясении - всюду мы натыкались на замерзшие в разных позах трупы. Зрелище это не для слабонервных: одни лежали на спине с открытыми глазами, другие - уткнувшись в снег, третьи - свернувшись калачиком. Лежали так, как застала их смерть.

До сих пор стоит перед глазами молоденький, моих тогдашних лет, паренек с короткостриженой головой и удивленным взглядом широко открытых глаз. Он как бы удивился неожиданной боли, хотел, наверное, что-то крикнуть, позвать на помощь, протянул кому–то руку.

- Почему не хоронят? - спросил я осевшим враз голосом у сержанта Зайцева, старшего команды.

- Кому хоронить-то? - дернул тот плечом. - Бойцы похоронной команды наверняка сейчас в атаке, штурмуют какой-нибудь дом в городе, нам не положено.

Мы постояли возле мертвого бойца, сняв шапки, помолчали.

Захоронения в Сталинграде начались лишь после того, как стихли выстрелы. Трупы оккупантов складывали в штабеля, обливали соляркой, сжигали. Наших бойцов хоронили в братских могилах. Выполняли эту работу пленные.

Когда мы вернулись с дровами на батарею, сразу же пришлось включиться в боевые действия - была объявлена тревога. В орудийных двориках уже суетились артиллеристы. Огонь был открыт с опозданием. Несколько фашистских самолетов успели проскочить к городу.

Сержант Зайцев побежал на КП.

В нашу землянку вбежал командир взвода управления младший лейтенант Винников. Подбежал к нарам, где спал рядовой Туз, вернувшийся с ночного караула, сорвал с него шинель

– Тревога, Туз. Вот нервы у кого, бомбят, а он спит как медведь в берлоге... Зайцев ранен, с дивизионом нет связи. Бери ребят и на линию! Связь восстановить во что бы то ни стало. Вперед.

Туз быстро оделся, советовался на ходу.

- Может, мальчонков оставим, товарищ лейтенант? Под бомбы же лезть.

- Какие тут «мальчонки»?! - вспылил Винников. - Тут армия, война! Быстро на линию!

Когда мы вылезли из землянки, то сразу не могли ступить вперед ни шагу. Наверху творилось что-то невообразимое. С неба сыпались бомбы, воздух рвали смертоносные осколки. Все кругом грохотало и вздрагивало. Ошалевшие от страха, мы с Колей механически, почти бессознательно выполняли команды Туза. Думали только об одном - скорей бы все это кончилось, скорей бы назад в землянку, там спасение, там жизнь.

После каждого взрыва мы рывком преодолевали участок до очередной воронки, и, наметив ориентир движения, делали новый бросок.

Собранность и хладнокровие Туза помогли нам справиться с шоковым состоянием. Мы рядом с опытным солдатом почувствовали себя увереннее. Теперь уже не казалось, что воющий над головой снаряд летит именно на тебя.

Но все равно, было жутко…

Наконец мы нашли обрыв кабеля. Туз велел Сычеву ползти в ближайшую воронку, где был обрыв, воссоединить провода, меня взял с собой искать другой обрыв.

Связь с КП была снова налажена. Мы с Тузом лежали в лощине, пережидали огонь. Туз подал Сычёву сигнал, что мы сейчас двинемся в его сторону, жди, мол, на месте. Но Сычёв, видимо, не понял сигнала, встал вдруг во весь рост и побежал к нам.

Совсем недалеко от нас упала бомба. Мы видели, как рухнул на землю Коля Сычев. Поползли к нему. Надеялись, что, быть может, он ранен, еще жив. Но Коля, мой сверстник, был мертв. Из виска сочилась алая струйка крови - совсем маленький осколок погубил Колю.

- Не уберег я мальчонку, - казнил себя Туз. Махал же ему: жди, мы к тебе ползем. А он, вишь, как рассудил... Но зачем вскакивать-то?! Ползком же, ползком, надо было! Эх! Так Коля Сычев навеки остался в Сталинградской земле.

С Колей Сычёвым я познакомился, когда заканчивал учебу в ФЗО. Формовщик из меня не получился. Формы, сделанные мною, при заливке металлом давали брак.

Как-то мостовой кран остановился около меня, я услышал голос крановщицы: «Электрик! Электрик!» Потом она попросила меня позвать его.

Электрика я нашел около сталеплавильной печи. У распределительного щитка хлопотал невысокий белокурый паренек.

- Вас зовут, кран поломался, - обратился к нему.

- Замотали меня, напряжение «прыгает», часто выходят пробки из строя, запасных нет. Приходится «жучками» пользоваться.

- Хлопотно, - согласился с ним.

- Ты что, разбираешься?

- Немного… Меня случайно не возьмете учеником? - робко спросил.

Подумав, - он ответил:

- Хорошо. Поговорю с механиком цеха. Вдвоем в цехе остались. Было трое. Одному недавно повестка пришла из военкомата. Рассчитался.

- Механик дал «добро»,- На другой день сообщил он мне.

Профессия электрика была по душе, и ее я быстро освоил. Во многом помог Коля Сычев.

Зимой мы получили повестки из военкомата, были направлены в одну часть.

***

Коля Сычев родился и вырос рабочем поселке Семилуки. Родители работали на кирпичном заводе. Отец электриком, мать табельщицей. С первых дней войны отец ушел на фронт.

Завод появился во второй половине двадцатых годов.

Отгремели последние выстрелы гражданской войны, и народ начал строить свою социалистическую республику. Для строительства требовался кирпич. В 1926 году в окрестностях будущего поселка геологи обнаружили залежи красных глин. Правительством было решено построить здесь завод красного кирпича. В то время территория нынешнего города представляла собой обширный пустырь, поросший кустарниками и бурьяном.

В начале 1926 года сюда начали завозить строительные материалы гужевым транспортом. Кирпич, цемент, лес поступали в железнодорожных вагонах на платформы. В тупике полустанка Семилуки их разгружали и на лошадях подвозили на стройплощадку. Через два года на левом берегу реки Девицы началось строительство завода красного кирпича.

Помню, мы только сели обедать, к нам в землянку пришел командир взвода управления Винник; глаза его светились радостью. Мы отодвинули свои котелки, стали слушать очередную сводку Совинфрбюро:

- Наши войска, расположенные западнее Воронежа, перешли в наступление против немецко-фашистских войск, - читал он.

Наступление началось с трех направлений: с севера, с востока и с юга.

Прервав сильно укрепленную оборону противника  протяжением в 70 километров и продолжая развивать наступление, наши войска за три дня напряженных боев продвинулись вперед на 40 - 50 километров. Нашими войсками занято более 200 населенных пунктов, в том числе город и крупный железнодорожный узел Касторное, районные центры Валово, Голосновка, Землянск, Гремячье, Ламиново, Семилуки, железнодорожные станции - Латная, Курбатово, Прокурово, Набережная.

Когда услышал слово «Семилуки», Коля бросился к командиру взвода, стал его обнимать.

После обеда сел, начал писать домой письмо:

«Мамочка, я так хочу, чтобы ты не беспокоилась обо мне»…

Вслед за письмом мать получит похоронку. Вместе с радостью в дом придет горе. Теперь у матери был один Коля, и весь мир в нём. Она не поверит в гибель сына, будет ждать, на каждый собачий лай выбегать во двор.

Две недели спустя мы снялись с обжитых уже позиций и прибыли в Бекетовку для погрузки в железнодорожный эшелон. На батарее состоялось комсомольское собрание. Меня и рядового Нагорного из орудийного расчета принимали в комсомол. На собрании присутствовал Туз, который дал мне рекомендацию. По просьбе председателя собрания, санинструктора Мироновой, поднялся и сказал:

- Мальчонка проявил в бою себя храбрым, не испугался. Связь мы с ним и Колей Сычевым наладили. Жаль, конечно, Колю... А Зубарева в комсомол надо принять, заслужил он, не растерялся.

Потом меня попросили сказать, как я понимаю приказ товарища Сталина «Ни шагу назад!»

Я сказал:

- Так я понимаю - никто из нас не имеет право отступать. Нужно защищать свою землю до последней капли крови.

- Правильно, - поддержал меня секретарь комсомольской организации сержант Журавлев. - Коля Сычев поступил именно так. А он - твой боевой товарищ.

Я молча кивнул, согласился с секретарем. Хотел было добавить, что помог нам с Колей наш старший товарищ Туз, что именно он подержал нас в этом боевом крещении, что сейчас на собрании преувеличил мою храбрость, представил чуть ли не героем. А я очень испугался в первое мгновение, да и Коля тоже. Нам так хотелось назад, в землянку. Но рядом был Туз….

Я ничего тогда не сказал. Но в памяти вроде бы незначительный эпизод сохранился навсегда. С помощью опытного бойца я прошел свое боевое крещение в самом настоящем кровавом бою.

Потом было легче.

На передовой не знаешь и не интересуешься, какой сегодня день недели: воскресенье, или среда. Только страх... страх. Смерть страшит человечество. Когда идет смерть по пятам, не боятся только дураки. Кажется, Сенека говорил: «Если хотите ничего не бояться, бойтесь всего». Смелость заключается в том, что ты преодолеваешь свой страх.

Одно желание: «если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой». Второе, конечно, счастье. Отсыпаешься на белых простынях, не слышишь команд, даже команды "подъем". Около тебя хлопочут миловидные сестрички. С удовольствием кричишь: «Сестра, утку и сама на минутку»!

…В Ростове встречали нас вопросом: «Как к вам относятся монголы?»

- Какие монголы?! - недоумевали мы. На вопрос отвечали вопросом.

Перед отступлением, говорили жители, фашисты расклеили листовки. Не раз повторяли по местному радио: «Красная армия разгромлена. Наступление Советов – это временный успех. Большевики наняли монголов, они не щадят мирных жителей, особенно людей белой расы».

Многие поддались провокациям и уехали вместе с немцами.

Тут вспомнились слова доктора Геббельса: «Для того, чтобы обыватель поверил лжи, она должна быть как можно более абсурдной».

Жители рассказывали о зверствах фашистов.

«Незадолго до начала войны непосредственно в корпуса и дивизии поступил приказ Верховного командования, - писал в мемуарах немецкий генерал Гудериан. - Приказ для вооруженных сил относительно обращения с гражданским населением и военнопленными. Этот приказ отменял обязательное применение военно-уголовных законов к военнослужащим, виновным в грабежах, убийствах и насилии по отношению к гражданскому населению».

Фашисты охотились за коммунистами и евреями.

Приказ, получивший печальную известность, так называемый «приказ о комиссарах», в котором всем воинским частям и администрации лагерей для военнопленных приказывалось «поголовно расстреливать русских военнопленных, принадлежащих к политическому составу Красной Армии, коммунистов и евреев».

«Внешне евреи похожи на людей, - говорил Гиммер, - на самом деле они не люди».

В газовые камеры и концлагеря отправляли оккупанты евреев. Детей вывозили за город, мазали губы быстродействующим ядом.

Яд имел сладкий привкус. Голодные ребятишки, толкая друг друга, охотно подставляли губы палачу, сладко облизывались.

Приказ фюрера был законом для германской армии. Ослушаться – значит, нарушить присягу.

Нацистская присяга гласила: «Клянусь перед Богом в моем безусловном повиновении Адольфу Гитлеру, фюреру рейха и германского народа, Верховному командующему вермахта... и даю слово храброго солдата соблюдать эту присягу всегда, даже перед лицом смерти».

Особенность этой присяги была в том, что она приносилась военными персонально Адольфу Гитлеру, как вождю и командующему, а не просто Родине и флагу

Как ни парадоксально, но солдаты вермахта клялись богу, что будут беспрекословно выполнять волю дьявола.

На биржах труда фашистской Германии в медицинских комиссиях вместе с врачами сидели знатоки секса. Они отбирали жриц любви для офицерских и солдатских бардаков. В публичных домах на икрах ног девушкам ставили клеймо.

Мы поинтересовались, почему у некоторых девушек в одном и том же месте перевязана правая нога. Нам пояснили: они из публичных домов, немцы не успели увезти их с собой.

Позже я продолжил войну танкистом.

Из Пятигорской танковой школы мы прибыли в Нижний Тагил для получения боевой техники.

Распорядок дня был уплотнен до предела. После завтрака начинались тактические занятия. Ужинали и обедали одновременно, в шесть вечера. Из столовой направлялись на завод, помогать рабочим, собирать танки, фронту требовалась новая техника, нас спешили отправить в действующую армию

...Накануне отъезда, во время завтрака, ко мне подошел посыльный из «СМЕРШа», отозвал в сторону. Тихо, но властно сказал:

- Вас вызывает капитан. Завтракайте побыстрее, я вас подожду.

Мне стало не по себе. Не помню, как сел за стол. Надо думать, на мне лица не было. Машинально глотал перловую кашу, размышлял: «Зачем я понадобился Особому отделу? К шпионам никакого отношения не имею, сам с ними не сталкивался, никого не укрывал. Может быть, политический анекдот кому-то рассказал, и тот человек «стукнул», или докопались, что я родной племянник дяди Васи Зубарева, которого арестовали в 1938 году как врага народа. И что теперь? Лагерь? А может, за обмундирование хотят прищучить? После окончания танковой школы нас одели во все новое. А по дороге в Нижний Тагил мы кое-что продали, поменяли на табак и водку»…

Кое-как позавтракав, я на деревянных ногах вышел из столовой. Посыльный терпеливо дожидался меня. По дороге в особый отдел я было пытался заговорить с посыльным мол, почему моей персоной заинтересовался сам капитан, начальник этого одела, которого боялись как огня, но сопровождающий меня сержант был нем и глух.

«Все, мне конец, - подумал я,  - и до фронта не добрался»... Припомнил слова на фанерным щите в казарме:  «Отличник учебы - гвардеец в бою». Не раз читал эту надпись, когда получал пятерку. Хотя с отличием окончил я танковую школу,  не придется побывать  гвардейцем».

Мы остановились перед двухэтажным кирпичным зданием, на двери которого была вывеска «Санчасть». Насколько я знаю, никакой санчасти здесь не было. Посыльный пропустил меня вперед, и я тут же решил: «Перекрывает мне путь отхода. Влип... Неужели не вернусь?»

Посыльный провел меня в зубной кабинет. Зачем? Будут сверлить здоровые зубы? У меня же ничего не болит.

С внутренней дрожью, один я стоял посреди кабинета, с опаской поглядывал на медицинские инструменты

Через несколько минут в кабинете появился капитан. Глянул на меня внимательно, пригласил сесть.

- Туда? - я взглядом показал кресло.

Начальник «СМЕРШа» улыбнулся.

- Нет, вон туда, на стул. Да вы не волнуйтесь, я позвал вас сюда не зубы лечить.

- Да у меня и не болят они.

- Ну, тем более.

Сел и капитан. Стал спрашивать – кто мои родители, есть ли братья, кто они. Я ответил, что два брата на фронте, один учится в речном техникуме.

- Так, так, - кивал капитан и по – прежнему внимательно, испытующе смотрел мне в глаза.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Теперь  Зубарев, заполните этот бланк.

Бланк состоял в основном из биографических вопросов, где родился и когда, кто родители, был ли за границей и так далее. Главным же в этой бумаге было обязательство, ни при каких обстоятельствах, не разглашать доверенной мне тайны, в противном случае я буду наказан очень сурово, по существующим законам военного времени.

Разглашать, естественно, я ничего не собирался. Со СМЕРШем шутки плохи.

Расписавшись, я подал бумагу капитану. Он внимательно все прочитал, кивнул удовлетворенно, потом придвинулся вместе со стулом и завел со мной доверительный разговор:

- Завтра вы отправляетесь на фронт. Доедете ли до действующей армии, будет зависеть от вас, Зубарев. У нас есть информация, что за этим эшелоном охотится разведывательно-диверсионная группа. На платформах будут танки новой модификации. Немцев очень интересуют эти танки. Но, в данном случае, они попытаются помещать своевременному прибытию техники на фронт.

По нашим данным, будет предпринята попытка взорвать эшелон, пустить его по откос. Перед нами стоит задача не допустить этого.

Я судорожно глотнул, в горле комок.

- Что я должен делать, товарищ капитан?

Капитан стал еще серьезнее. Оглянулся на дверь, понизив голос.

- Нам нужна ваша помощь. Вы должны следить, чтобы во время движения состава в вагоны или на платформы не забрался кто-либо из посторонних. Кто бы ни подошел к составу - мужчина, женщина, старик, калека, подросток. Обо всех надо немедленно сообщать.

- А если военный? В вашем звании или еще выше?

- Никого к составу не подпускать! В любом чине! Хоть полковник или даже генерал, обо всех немедленно докладывать.

- Кому? - робко уточнил я.

- Связь будете держать с командиром первого взвода лейтенантом Гриценко. Он будет выходить из вагона на каждой остановке. А вы если что заметите, подойдите, попросите разрешения обратиться, назовите пароль. Скажете, что есть сообщение для товарища Левитина, это его псевдоним. Ясно? - А у вас какой будет псевдоним? – спросил капитан.

- Ну... я не знаю... Может быть, просто «Федоров».

- Федоров так Федоров, - согласился капитан. - Пишите. Я, такой-то, мой псевдоним «Федоров», обязуюсь сообщать лейтенанту «Левитину» о всех подозрительных людях в нашем эшелоне. Написали? Распишитесь разборчиво. Дату поставьте.

Капитан взял бумагу, помахал ею в воздухе, сушил чернила. Потом еще раз сказал: «Не забывайте ничего, Зубарев. В военное время такими бумагами не шутят».

Растревоженный, с невеселыми мыслями, вернулся я в казарму. Вот, оказывается, как вербуют в негласные помощники СМЕРШа. И отказаться было никак нельзя. Ведь сначала я подписал бумагу о неразглашении тайны разговора. Как потом отказываться?

Ну ладно, может, мне и не придется ничего сообщать «Левитину», доедем благополучно. Капитан СМЕРШа, конечно же, просто страхуется, по команде сверху он просто принял меры, доложит «наверх», что профилактическая работа проведена, свои люди в эшелоне есть, ехать можно спокойно.

На душе от таких мыслей немного посветлело. В конце концов, капитан ничего не сказал, о проданных гимнастерках и можно было теперь не опасаться какого-либо наказания по этому поводу. Мы ехали на фронт, защищать Родину, и начальство закрыло глаза на солдатские шалости.

Часть готовилась к отъезду. Проводы в Нижнем Тагиле были торжественные, состоялся митинг, духовой оркестр играл марш «Прощание славянки», когда мы грузились в эшелон.

Наконец, мы тронулись. Заревел паровоз, поплыли назад заводские корпуса, стихли звуки марша.

Тянулись справа и слева невысокие уральские горы.

Наш экипаж после погрузки танков послали в распоряжение старшины эшелона: надо было помогать ему с погрузкой продовольствия. А потом ему потребовался помощник.

Выбор пал на меня, и я перебрался к нему в вагон.

- Присматривай тут, Зубарев, - сказал мне старшина, рыжеватый русский малый. - Чтобы порядок был. И без меня чтобы никому, ничего…

- Так точно!

- Ну вот, молодец, - старшина одобрительно посмотрел на меня. Сам- то откуда? Где воевал?

Я рассказал.

Старшина слушал, кивал. О разбитом Сталинграде он тоже знал не понаслышке, но мой рассказ не перебивал, лишь вставлял короткие замечания и кое - что уточнял.

За минувшие сутки в пути мы почти подружились.

...На другой день наш эшелон долго стоял на какой-то большой узловой станции (название за давностью не помню).

Старшина спрыгнул на землю, велел мне:

- Вот что, Зубарев. Я пройдусь, поразмяться надо, а ты приглядывай за хозяйством в оба глаза.

- Понял.

Старшина ушел, а примерно через полчаса вернулся не один, а с какой-то скромно одетой женщиной. На голове женщины красовалась форменная фуражка железнодорожника. В правой руке она держала небольшой чемоданчик. Увидев меня в двери теплушки, отошла в сторону, отвернула лицо.

Старшина влез в вагон, сказал мне заговорщически:

- Слышь, Зубарев, тут у меня любовь наклевывается... Люба-баба скромная очень, вишь, стесняется, не хочет, чтобы ты видел ее. Ты вот что: бери-ка тушенки, иди к своим ребятам, угости их. А на следующей станции придешь.

- Не положено ведь посторонним, - несмело сказал я.

- Какая она посторонняя? Видишь: железнодорожница, своя баба. Ей до Васильевки, просит подвезти, к родне едет. Ну, я ей условия: подвезу, но магарыч с тебя и все такое прочее: Любка- баба понятливая, не ломалась.

Я перешел в вагон, к своему экипажу. Попировали мы с ребятами. Вдоволь поели тушенки.

Сидя у буржуйки, размышлял: как быть? С одной стороны, эта самая Люба никаких подозрений не вызвала- попросила подвезти за известную плату до следующей станции, к тому же железнодорожница. А с другой стороны - стоял перед глазами капитан СМЕРШа и помнился его ровный озабоченный голос, вспомнил свое письменное обязательство. Но как пойти и стукнуть на старшину, который хорошо угостил нас всех и ко мне по доброму отнесся?! Презирать же потом будет. Да еще солдатам расскажет...

Почти всю ночь состав шел без остановки. Только где-то к рассвету прибыли на узловую станцию.

На душе у меня было неспокойно. Я один знал, что в нашем составе едет посторонний человек.

Выбравшись из вагона, я поспешил к Левитину. Лейтенанта не пришлось долго искать, он стоял у своего вагона, курил.

Я назвал псевдоним.

- Понятно, - мотнул головой Левитин - Что случилось?

- В поезде посторонняя женщина.

- Где?

- В вагоне у старшины.

- Хорошо, иди туда и будь на месте. Если что - поможешь.

- Есть!

Я взобрался в вагон. Мертвецки пьяный старшина спал, как говорится, без задних ног. Любы - железнодорожницы не было.

Тотчас явился Левитин с каким-то майором. Стали будить старшину - бесполезно.

- Не иначе, сыпанула чего-нибудь в водку, - сказал майор.

Они стали осматривать вагон- склад. Среди мешков обнаружили тот самый чемоданчик, который был в руках у Любы.

Осторожно открыли- послышались тиканье часов.

- Мина, - негромко произнес майор. – Вот это «железнодорожница»! Часы стоят на пять утра. Впереди – мост, река. Все рассчитано.

Любовь старшины довольно быстро нашли в пристанционном поселке - бросили на ее поиски целый взвод. «Железнодорожница» - диверсантка пряталась у какой-то старухи, ждала, когда наш эшелон уйдет со станции.

Сняли с поезда старшину.

А мы благополучно добрались до места назначения.

Судьба распорядилась так, что со старшим лейтенантом Гриценко (Левитиным) мы оказались в разных частях и больше не встречались, и СМЕРШ больше мной не интересовался. Маленькая победа на незримом фронте стоила дорого. Это я понял на передовой. По-настоящему оценил наши танки новой модификации, с которыми мы прибыли на фронт.

Раньше 76-ти миллиметровая пушка тридцатьчетверки поражала «тигра» на расстоянии  300 - 500 метров. На его башне было написано «Не бей в лоб, бесполезно». С новой пушкой, 85- миллиметровой, уже пробивала броню «тигра» на расстоянии тысячи метров. В бою помогала маневренность и скорость.

Многие немецкие танковые генералы в своих мемуарах отмечали, что во встречных боях их части и соединения почувствовали мощь новых советских танков. Генерал Шнейдер подчеркивал: танк Т-34 показал нашим, привыкшим к победе, танкистам превосходство в броне и маневренности.

В своих мемуарах генерал танковых войск Гудериан писал:

«Южнее Мценска четвертая танковая дивизия была атакована русскими танками,  ей пришлось пережить тяжелый момент, впервые проявилось превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось приостановить.

Наши противотанковые пушки оказались бессильными против русских боевых машин. Дело дошло до паники, охватившей участок фронта».

В начале войны немцы столкнулись лоб в лоб с русскими танками, которые с легкостью пробивали броню немецких, к тому же были намного маневреннее их. По всем группам армий был издан приказ захватить новую русскую машину.

В ноябре Гудериан сообщил в Берлин, в министерство вооружения и боеприпасов: новейший русский танк добыт.

«Видные конструкторы, промышленники, - вспоминает в своих мемуарах Гудериан, - приезжали в мою танковою армию для ознакомления с русским танком Т-34, превосходящим наши боевые машины. Предложение офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наикратчайший срок чрезвычайно неблагоприятного положения германских бронетанковых сил, не встретило у конструкторов одобрения. Конструкторов смущало, между прочим, не  подражание, а их сталь, которая уступала стали русских.

Варилась и разливалась сталь в то время в стране, в основном, на огнеупорах Семилукского завода.

Легендарная тридцатьчетверка... Это самый массовый танк в мире. За период войны их было выпущено 61000.

Уже в 1944 году у нас было намного больше боевых машин, чем у противника. В своих мемуарах Гудериан вспомнил разговор с Гитлером:

- Я указал Гитлеру на то обстоятельство, что русские имеют большое превосходство в танках, которое будет увеличиваться, если потери в танках у нас будут одинаковы. У Гитлера тогда вырвалась фраза:

«Если бы я знал, что у русских действительно имеется такое количество танков, я бы, пожалуй, не начал эту войну».

Не последнюю роль в качестве металла играли огнеупоры

Свой вклад в создание легендарного танка внесли и  семилукские огнеупорщики.

Дмитрий Иванович Гавриш  был мастером в первом цехе на огнеупорном заводе. Когда немцы заняли Семилуки, эвакуировался на Урал. На металлургическом заводе, на Урале работал сменным инженером.

В тот день как будто все было против него. Не ходили трамваи. Опоздал на смену. В спешке не проверил он, всем ли достаточно обеспечен.

Не прошло и часа - кончились огнеупоры для футеровки сталеразливочных ковшей. Молодой инженер с отчаянием представлял, что ожидает его. Загнанный в угол обстоятельством, чтобы не остановить плавку Дмитрий Иванович пошел на рискованный эксперимент, решил футеровать ковши огнеупорами из запаса, ранее не применявшимися для этой цели. Неудача грозила наказанием по законам военного времени. Подавленный тяжелой думой, он после смены возвращался домой. В мучительном беспокойстве провел ночь. Никак не мог заснуть.

Навязчивые мысли слились в одну, не давала покоя. Что будет?! Что будет?!

Поспав немного беспокойным сном, утром торопливой походкой шел на завод. Здесь лабораторные анализы ошеломили его, как гром в ясную погоду. Сталь получилась намного лучше прежней. Теперь только она шла для танков. Раньше при попадании снаряда броня раскалывалась, осколки поражали экипаж. В броне из новой стали снаряд застревал. Это спасло многим танкистам жизнь. «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Он почувствовал себя счастливым. Не думал, что полоса неудач обернется взлетной полосой в его жизни.

***