Главная - Наш город - Люди и годы - Федор Чирков. Городок на Дону

Семилукский районный отдел НКВД находился почти на набережной Дона, недалеко от железнодорожного моста. Налеты на мост не давали покоя. Бомбы рвались почти у здания НКВД. Бомбежки отрывали от дела, приходилось во время налета бежать к щели, вырытой во дворе. Сотрудников не хватало, многие ушли добровольно на фронт. Работы с каждым днем становилось все больше и больше. Активизировались уголовники, участились грабежи, убийства. Особенно досаждали диверсанты разных мастей. Борьба с вражеской агентурой приобретала широкий размах.

Заместитель районного отдела НКВД по милиции майор Соломахин уже неделю не ночевал дома. Спал в своем кабинете урывками по два - три часа в сутки.

Рано утром его вызвал к себе начальник отдела Сидоров, который только что вернулся из Воронежа.

- День ото дня не легче, - устало проговорил начальник районного отдела НКВД Сидоров, - в областном управлении сказали, что, возможно, где-то в пределах нашего района приземлится или уже приземлился особо опасный диверсант. Известно только, что его кличка «Пижон», и хромает он на левую ногу. Об этом сообщили из Саратовского НКВД, куда с повинной пришли два вражеских парашютиста, они-то и рассказали об этом диверсанте. Знаю, ловить по таким приметам - все равно, что искать иголку в стогу сена. Вся трудность в том, как распознать нам диверсанта по таким приметам в этом круговороте людей, военных и штатских. Сейчас в каком только обличии не встретишь лазутчиков.

Они есть среди беженцев и эвакуированных, их можно увидеть в форме красноармейцев и командиров, даже в форме работников НКВД. Придется вам, Дмитрий Федорович, взяться за это дело. Вы самый опытный у нас в органах, наверное, работаете с начала революции?

- Да, разные преступления пришлось распутывать за двадцать с лишним лет, - согласился Соломахин.

Сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, нахмурил свои густые брови, и его волевое лицо сделалось еще суровее.

- Вы говорите, Анатолий Александрович, что один из диверсантов, которого нам придется разыскивать, хромает на левую ногу. Вчера задержали эвакуированного, который распространял панические слухи. Пока не выяснили, кто он, просто болтун или засланный специально сеять панику. Два дня назад его видели вместе с лейтенантом, сильно припадавшим на левую ногу, внушительной внешности, шли они по направлению к заводскому конному двору.

- Да мало ли сейчас инвалидов, - перебил Сидоров, - когда война тысячами калечит людей. Почему вы думаете, что этот хромой лейтенант может быть «Пижоном»?

- В канун появления этого самого лейтенанта ночью был налет вражеской авиации на мост, одновременно служба ПВО обнаружила немецкий самолет над Губаревым. В эту же ночь в Губаревском лесу было совершено убийство почтового работника. Участковый доложил мне, что совершено оно, по всей вероятности, с целью ограбления. Грабитель забрал деньги, часы, хлебные карточки не взял. Карточки были совсем новые, еще ни один талон из них не вырезан. К тому же не подписаны, оторвать их не представляло никакого труда. Странным показалось мне такое ограбление, и я подумал, не имитировано ли оно. У убитого изъято всего 300 рублей и часы, когда буханка хлеба на базаре стоит 500 рублей. К тому же, на толкучке за деньги ничего не купишь. Здесь только меняют. Сейчас хлеб, как валюта на международном рынке. Он - мерило всех богатств, им оценивают любые продукты, любую вещь. За буханку отдают костюм, часы, даже золотое кольцо.

Поэтому я и решил выехать на место преступления. Здесь стало ясно, что почтового работника убил не кто иной, как диверсант. В лесу, после тщательного осмотра, обнаружили следы, а по следам под снегом нашли парашют.

- Да, за это, пожалуй, надо ухватиться. Если подтвердится, что вами задержанный - не просто болтун, а лазутчик. Может, что-то прояснится.

- Разрешите идти, Анатолий Александрович?

- Идите. Только прошу, Дмитрий Федорович, не перепоручайте никому этого эвакуированного, займитесь им сами, доведите дело до конца.

Как только Соломахин пришел к себе, велел привести задержанного. Более трех часов длился допрос. Соломахин долго и терпеливо, грозно нахмурив строгие брови, слушал рассказ задержанного, не перебивая, делал вид, что всему верит. Когда тот закончил, спокойно, строго сказал:

- У меня нет времени ваши байки слушать. Прошу говорить правду. Из вашего длинного рассказа я так и не понял: вы эвакуированный или беженец?

- Беженец. Немцы прихватили нас во время работы на строительстве оборонительных сооружений.

- Хорошо. Вам пришлось, наверно, идти по оккупированной территории?

- Вы правы, хлебнул горюшка.

- Как же шли, у вас был пропуск?

- Пропуска не было, немцы не выдавали и не требовали никаких пропусков.

На последних словах  попался,   сказал необдуманную ложь. Теперь Соломахин окончательно убедился, что перед ним не тот человек, за которого он себя выдает.

Было задано еще несколько вопросов, которые заставили лазутчика признаться. Он сообщил, что послан специально, чтобы сеять панику в советском тылу.

Наступило молчание. Один считал,  допрос окончился, для другого он только начинался. Последний думал, как перейти к самому главному.

Зазвонил телефон. Соломахин снял трубку.

- Слушаю.

- Товарищ майор, - говорили в трубке, - докладывает младший лейтенант Плотников. Задержали двух женщин, вели антисоветскую пропаганду... На допросе признались, что получили задание добраться до Воронежа, там устроиться официантками или уборщицами на аэродром для совершения диверсии. Что прикажете с ними делать?

- Отправьте в Воронеж, пусть займется ими трибунал.

Слово «трибунал» нарочно громко сказал Соломахин.

Слышавший разговор с Плотниковым, задержанный робко спросил:

- Что со мной будет, гражданин начальник?

- Не знаю, - с безразличием ответил Соломахин. - Время военное, сами знаете. Конечно, учтут чистосердечное признание

- Все как на духу говорил.

- Нет, вы не сказали самого главного...

- Честное слово, гражданин начальник, ничего не утаил.

- Неправда, - возразил Соломахин, - лучше скажите, кто этот лейтенант, который был с вами.

- Никакого лейтенанта не знаю.

- Вас видели с ним на заводском конном дворе. Говорят, ваш спутник сильно прихрамывал на левую ногу.

- Не помню, когда это было.

- Прошу припомнить, от этого зависит ваше чистосердечное признание.

Майор милиции строго посмотрел на допрашиваемого. От жесткого волевого взгляда тому стало не по себе, забегали глаза и он испуганно заговорил:

- Да, этот лейтенант… - Но я ничего не делал, я только познакомил его с Юрком.

- Кто такой Юрок?

- Фамилии не знаю. Знаю только, что он работает на конном дворе огнеупорного завода.

Когда арестованного увели, Соломахин послал на конный двор оперуполномоченного.  Не стоило большого труда найти Юрка, Юрок работал возчиком в отделе снабжения, всюду у него были связи, каждый день привозил какие-нибудь вещи или продукты, продавал и менял их, мог достать что угодно, часто к нему обращались с просьбами.

Позже стало известно: он отбывал наказание за продажу краденых вещей. Из заключения вернулся перед самой войной. Снова начал барышничать, но делал это теперь хитро. В колонии был завербован немецкой разведкой.

На конном дворе Юрка не было. Он почему-то не вышел на работу. Его искали с самого утра, чтобы послать в Латную. Ездили к нему в Губарево домой, там тоже его не оказалось.

Один рабочий случайно слышал, как два дня назад раненый лейтенант просил Юрка поехать с ним на радиостанцию. Оперуполномоченный сразу же обо всем доложил Соломахину. Соломахин позвонил начальнику радиостанции.

- Начальник радиостанции у телефона, - услышал он хриплый спросонья голос Коржова.

Коржов и Беспамятнов не спали всю ночь. Настраивали передатчик на точно заданную волну, и опять в эфире звучала ласкающая слух мелодия коротких музыкальных сигналов, которые заставляли взрывать фугасы в тылу фашистов.

Поспать днем Коржову так и не пришлось - разбудила дежурная радистка, позвала к телефону.

- Коржов у телефона, - сказал он, - я вас слушаю, товарищ Соломахин, - продолжал Коржов, - вы спрашиваете, был ли у нас лейтенант? Да, два дня назад был, приходил устраиваться на работу. Какой он из себя? Представительный, очень милый, хромает на левую ногу. Что особенно запомнилось? Это его изысканные манеры в общении с людьми.

- Так, так, - перебил Коржова Соломахин, - продолжайте дальше.

- А в чем дело? Документы у него все в порядке. Фронтовик, раненый, комиссован по чистой, имеет орден. Обещал прийти, но что-то не приходит.

- Спасибо за сведения, - сказал Соломахин и повесил трубку.

Не откладывая ни минуты, Соломахин тут же зашел к начальнику Сидорову и обо всем ему рассказал.

Одну оперативную группу Соломахин послал наблюдать за станцией, с другой поехал в Губарево. У дома Юрка сделали засаду. В дом решили пока не входить, наблюдать за ним издали. Многолетний опыт работы в ЧК и милиции подсказал, что здесь кто-то прячется.

Добровольский - Семенов вторые сутки ждал Юрка, тот обещал ему найти надежных корешей, которые, по его словам, без шума заделают фейерверк на радиостанции /то есть взорвут или забросают бутылками с горючим/. За это Добровольский обещал им и Юрку помочь перейти линию фронта, где немцы щедро вознаградят за выполнение задания. Но когда Юрок узнал, что НКВД арестовало того, кто познакомил его с лейтенантом из - за кордона, решил бежать, пока не поздно. «Правдивый», как называл он Соломахина, запросто расколет этого шептуна, следом заметет и его.

После работы Юрок из Семилук поехал в Губарево, повернул в Воронеж, надеясь, что в большом городе будет легче спрятаться.

Как крот в норе, сидел вторые сутки в доме с замкнутыми ставнями Добровольский. Юрок предупредил его: никому не открывать, ни с кем не разговаривать.

Ночь провел он спокойно. Все еще надеялся, что Юрок утром обязательно придет. Но прошло больше чем полдня, стало смеркаться, а хозяин домой не возвращался. Стал одолевать страх, причиной был неожиданный визит двух мужчин, которых он видел через щели в ставнях. Нежданные гости долго стучались.

Теперь Добровольский хотел дождаться ночи и под покровом темноты незаметно выйти из дома. На душе было муторно и тревожно, в голову лезли черт знает какие мысли: будто Юрка взяли, а он, чтобы спасти свою шкуру, привел в дом НКВД, и они затаились где-то во дворе, чтобы взять его, когда выйдет из дома.

Предчувствуя свой конец, Добровольский предался воспоминаниям. В его памяти ожило детство, которое прошло в южном городе на Волге. Жил он на набережной, купание и рыбалка были любимым занятием всех мальчишек с его улицы. Летом целыми днями они не вылезали из речки. Купаться начинали первого мая.

Много радостного у него оставил в памяти первомайский праздник. В этот день в низовьях Волги обычно по-летнему тепло, но не жарко. Отец часто брал его с собой на демонстрацию, шел в колонне, а сын ехал в кузове наряженного в кумач автомобиля вместе со своими сверстниками - дошколятами. Катание на автомобиле детям доставляло большую радость. Веселые, счастливые, они махали своим родителям красными флажками, когда «ЗИС-5» обгонял колонну взрослых. После демонстрации отец покупал ему шоколадное эскимо, не спеша шли, любуясь нарядными, ликующими, наполненными песнями и музыкой улицами. Отец ему с гордостью говорил:

- Смотри, Костя, какое счастливое детство мы отвоевали вам у буржуев!

Голубое небо, яркое, но еще не палящее солнце, молодая сочная зелень - весь этот пейзаж был похож на картинку из дорогой иллюстрированной детской книжки.

Когда Семенов перешел в четвертый класс, отца не стало.

Отец умер от воспаления легких. Через два года мать вышла замуж во второй раз. Отчим, чтобы расположить к себе пасынка, часто делал ему покупки. Первым подарком была копилка, фаянсовая кошечка. Вручая ее, он сказал:

- Запомни, Костя, чтобы жить хорошо, нужно иметь деньги.

И Семенов стал копить их сначала на приемник, потом на велосипед. Желание скорее сделать покупку развивало жадность к деньгам. Он не стал отдавать сдачу, бросал в копилку оставленные на столе монеты. Однажды положил в копилку деньги, данные ему для взносов в МОПР и ОСОавиахим.

Узнав об этом, отчим одобрил его нечестный поступок:

- Правильно сделал, Костя, МОПР и ОСОавиахим без тебя обойдутся. Какая тебе от них польза?

По совету отчима Семенов поступил учиться в радиотехникум, так как тогда у радиоспециалистов было приличное жалование, к тому же они хорошо прирабатывали дома. За ремонт радиоприемников хорошо платили.

- В науках на технику больше нажимай, разные гуманитарные там предметы тебе ни к чему. Нравственность и патриотизм - это идеал гнилой интеллигенции. Нам, простым людям, как говорят хохлы, треба гроши...

Так Семенов полностью попал под влияние отчима - безнравственного хапуги.

Мать сначала была довольна их дружбой. И ничего не замечала. Но однажды ее встретила преподавательница техникума, групповод Костиной группы. Она рассказала, что Костя ко всему равнодушен, с товарищами не дружит, ни во что не верит, растет эгоистом с пустой душой... Люди идейно не закаленные, слабые духом нередко становятся уголовниками, а в трудный час предают Родину.

Вернувшись, домой, мать рассказала о разговоре с преподавателем отчиму. На этой почве была в семье большая ссора, свидетелем которой был сам Семенов. Сцена этой ссоры у него ожила в памяти.

Семенов достал папироску, нервно размял ее, зажег спичку и закурил. В щели между ставнями блеснул огонек. На улице заметили его, и Соломахин приказал окружить дом.

Семенов взглянул в щель между ставнями и увидел бегущих к дому вооруженных людей.

Первое задание Семенов выполнил легко. Он думал, что, пока он будет в разведшколе, где его обещали назначить инструктором, немцы войну закончат. Он придет домой. Власть в стране переменится.

В Семилуках он, узнал о разгроме немцев под Москвой, и ему стало ясно, что в разведшколе им все врали о победоносной войне. Он окончательно понял, что она продлится долго и неизвестно, кто победит.

Теперь надеяться ему было не на что, судьба его была решена. Слишком далеко зашел, надо было задуматься раньше и остановиться, когда путь к предательству пытался преградить ему Чуриков. Позднее раскаяние терзало душу.

Воспоминания о матери не давали покоя. Какая страшная весть ожидает ее, что с ней будет, когда она узнает, что ее сын продался фашистам и расстрелян как предатель. С каким презрением на нее будут смотреть знакомые и брезгливо говорить: «Ну и сыночка воспитала». Нет, пусть ее любимый сынок Костя будет считаться без вести пропавшим. После смерти вряд ли кто узнает его настоящую фамилию, его спишут как Добровольского. Тяжелые размышления прервали сильный стук в дверь и громкий голос:

- Пижон, выходи, сопротивление бесполезно, бежать некуда, дом окружен!!!

Семенов вынул пистолет, приставил дуло к виску, несколько минут колебался: умирать было страшно, но жить было еще страшнее. И когда чекисты сорвали дверь, вошли в дом, Семенов был уже мертв.

Так была отражена очередная атака вражеской агентуры, спасена радиостанция. Она наносила урон не меньше чем налет бомбардировщиков.

Днем и ночью вели чекисты незримый бой на незримом фронте, их передовая не была разделена ничейной полосой от вражеской, она проходила по рабочим кварталам, тихим сельским улицам. Чекисты шли смело навстречу опасности. У них была своя тактика, трудность ее заключалась в том, что не всегда они знали, куда надо стрелять и откуда выстрелят в них. Были у них успехи и поражения, совершали подвиги, но об их ратных делах не упоминалось в сводках информбюро, редко писалось в газетах. Каждый выигранный бой чекистами спасал сотни, а то и тысячи жизней советских людей в тылу и на фронте.

Когда начальник радиостанции Коржов узнал, что, благодаря усилиям НКВД, была предотвращена диверсия на радиостанции, он сказал Соломахину:

- Хотя я и атеист, но если бы меня спросили, есть ли ангелы-хранители, я бы сказал, что есть. Они в образе чекистов.

После долгой морозной зимы наступила робкая вялая весна. Нехотя ручьи сгоняли с полей снег. Апрель выдался холодным и слякотным. В мае заметно потеплело. Время брало свое, птичьим гомоном наполнились леса, зацвели сады.

Эта майская ночь была тихой и лунной. Дежурная радистка Аня Маликова сидела в аппаратной. Ровно мигала индикаторная лампочка, показывая, что все приборы на станции работают нормально. Москва передавала концерт, в аппаратную зашел линейный техник, мачтовик - верхолаз Володя Крушинский. Рано утром ему предстояла большая и важная работа, и он решил заночевать на станции.

- Сидим, Анечка, а на улице такая благодать: луна, соловьи заливаются. И он запел:

Когда на землю спустится сон
И выйдет бледная луна,
Я выхожу одна на балкон
Высокой нежности полна
Но мой любимый сегодня не придет...

- Иди отсюда, тоже мне, певец нашелся, Вадим Козин, - с напускной строгостью прервала его Аня. - А то Федор Семенович услышит, нам обоим попадет.

- Удаляюсь, Анечка, но не из-за боязни перед начальством, а ради вас. Насильно мил не будешь.

Под утро Ане сильно захотелось спать. Чтобы разогнать дрему, она стала ходить по небольшой комнатке. Сначала услышала глухие хлопки зениток, потом где-то совсем рядом что-то сильно грохнуло, пол заходил, как при землетрясении, погас свет.

Огонь зениток не дал возможности сделать второй заход немецкому бомбардировщику. Упавшая бомба большого вреда не принесла. Через день станция снова стала работать. То ли этот налет был случайным, то ли специально по заданию Абвера.

***